В школе все хотели в космос. И у них были шансы, это была хорошая школа. Лицей со вступительными экзаменами в девятом. Физмат, баскетбол, отличные оценки, здоровое тело и — пока, гравитация! Никто не собирался прожить жизнь на Земле.

В последнее лето ездили с сестрой на трамвае прощаться с парками на окраинах. Было грустно и сладко, всё в последний раз: просвеченные солнцем сосны и ковыль между рельсами, купание в грязноватых озёрах, малина со сметаной и сахаром. Катя должна была улетать зимой, он в сентябре. Потом она-то уехала, а его медкомиссия оставила на Земле на два лишних года. Изоляция, тесты, тренажёрный зал, короткие разрешённые прогулки вокруг дома. Выучил всех собачников в районе, на всю жизнь насмотрелся на этот ковыль.

Личные вещи уместились в четыре металлических ящика размером с микроволновку. Плюс тридцатидвухдюймовый монитор — вещь дорогая, в космосе таких не выдают. Заехала мама забрать кота. Домашних животных многие брали с собой, но коту было уже четырнадцать, космические перелёты — не для кошачьего сердца, и справок на него собирать многовато.

— Скажи хотя бы, что будешь звонить.

— Конечно, — подтвердил охотно. — Пообщаемся. Радиосигнал до Марса идёт от четырёх до двадцати минут. А до Юпитера от получаса до часа. А до «Вояджера-один»...

— Не ёрничай.

— Буду писать голосовые, мам.

При взлёте на космическом корабле столько работы — проверка работоспособности систем, контроль за отделением ступеней, — а перед отлётом так загоняли инструктажами и подписанием бумаг, что посмотреть на Землю вспомнил только через полчаса. Она плыла в иллюминаторе, огромная, укрытая облаками, и уже не казалось, что она внизу.

На корабле места было немного. Всё, необходимое одинокому человеку для жизни, впихнули в двадцать квадратных метров обитаемого отсека, четверть которых занимали пульт и транспаристалевый иллюминатор от пола до потолка. Из четырёх ящиков личных вещей в шкафах удалось разместить три, оставшийся болтался под ногами. Ванная, маленькая, как в железнодорожном вагоне, всегда оказывалась залита водой в конце мытья. Зато спальню от рабочей зоны отделяла переборка, защищавшая от шума и света. И матрас был хороший.

ЦУП называл это «разведывательной миссией», но в анкете в отделе кадров значилось: «Постоянная релокация». Должность — старший аналитик данных. По сути — скучное каталогизирование звёзд. Половина дня уходила на то, чтобы заполнить нудный, изобилующий графами журнал наблюдений; вторая половина — на расчёты орбитальных периодов небесных тел. Бессмысленно: никто никогда до этих звёзд не доберётся. Но хотя бы не застрял на Земле, как другие.

Рабочие программы закрывал минута в минуту по бортовым часам. Кофе из бортового интегратора, мусор в бортовой дезинтегратор, раз в неделю — выход в открытый космос, встретить курьерский беспилотник с припасами.

Новости перестал читать сразу, но включённый радиоприёмник оставлял даже в нерабочие часы. Иногда, если не мешал солнечный ветер, прорывались развлекательные передачи, или в эфир выходил кто-то из соседей. Земля ещё выделялась среди звёзд ярким холодным огоньком; разреженного металлического облака покинувших её кораблей нельзя было разглядеть — слишком маленькие — но они оставались на связи. Говорить с ними было приятнее, чем с землянами.

Катя на лунной базе вышла замуж за американца и носила второго ребёнка. Серёга с параллели заканчивал облёт Марса всего в сорока миллионах километров отсюда — в школе они не общались, а тут приспособились каждый вечер играть в шахматы по радиоканалу. Звездолётчики поуспешнее уже вышли к внешним планетам Солнечной системы и вещали, как хорошо на спутниках Юпитера. Рассказы об Ио и Европе вызывали зависть, густо замешанную с тоскливым предчувствием: навигация в поясе астероидов была делом рискованным и требовала полного сосредоточения на много недель подряд, иначе можно было и размазаться по камню — и даже твоим именем его не назовут, за последние сорок лет там поименовали каждую песчинку. Проблемы землян в сравнении казались непонятными.

По вечерам смотрел фильмы из огромной бортовой видеотеки. Раз в неделю работал с робопсихологом. Только перед входом в пояс астероидов спохватился, что уже давно не знает, какая светящаяся точка среди всех — Земля.

Мама позвонила, конечно, в самый неудобный момент, перекрыв окном интерфейса связи расчёты траектории.

— Что ты делаешь в сентябре?

Потребовалось время, чтобы вспомнить, что такое «сентябрь» — месяц под цифрой девять на приборной панели.

— Не знаю.

— Думай быстрее. Мне надо бронировать отпуск и брать билеты.

— Если переживу пояс астероидов, то буду пролетать мимо Юпитера.

— То есть если я приеду шестого, это нормально?

Полчаса на отправку сообщения на Землю, полчаса на получение ответа:

— Мам. Это семьсот пятьдесят миллионов километров от Земли. О чём ты?

— И что такого? Американцы в прошлом месяце открыли туристическую линию до самого Сатурна. Катя говорит, там всё очень современно сделано.

«Конечно, Катя так говорит». Подумал. Стёр.

— Мам, у меня тут напряжённый период на работе, давай потом.

В ответ через час:

— Я взяла билеты.

Поворот ситуации осознавался медленнее, чем сообщение идёт до Земли и обратно: для него это был полёт в один конец, а для мамы — направление для отпуска. Пока думал, распихал по шкафам последний ящик вещей.

Мама прилетела в сентябре, с пересадкой на орбитальной платформе. На трапе попросила сфотографировать её так, чтобы было видно Юпитер в иллюминаторе, а потом обняла и заплакала.

Привезла две сумки необходимых в космосе вещей: носки (мам, бортовой интегратор отлично делает носки), термобельё (мам, тут система жизнеобеспечения и постоянная температура), банный халат (примерь, как хорошо я его сшила, помню твой размер, а ты похудел) и кактус в горшке.

— Как ты его протащила? Сюда нельзя ввозить растения.

— Сказала, что искусственный, а они не проверяли, — пожала плечами и отправилась драить душевой блок.

Уступил ей спальню и ночевал на диване в рабочей зоне, в багровом свете Юпитера. Мама готовила настоящую еду из контрабандных ингредиентов, спорила с настройками бортового интегратора и спрашивала, можно ли слетать посмотреть на Ио, а то отпуск, а они не видели ничего. Он был рад и не знал, куда себя девать. В мамином присутствии он сам себе начал казаться странным замкнутым типом, сбежавшим из дома, чтобы всю жизнь питаться в космосе синтезированным протеином.

Улетала она через две недели, шлюпкой до платформы на орбите, где её должен был подобрать рейс с Сатурна. Все две недели ему снились беспорядочные сны: сборы, документы, которые не в порядке, космопорт дома, во сне стоявший в зелёном клеверном поле совсем не с той стороны города, и неприятности, которые ждут его на Земле, когда выяснится, что он бросил миссию и вернулся.

Неловко и долго прощались в шлюзе.

— Ну всё, давай, я пошла.

— Я через два года Сатурн буду пролетать. Там будет красиво. Кольца и всё такое. Ты начинай там бронировать отпуск...

Вернувшись, сел на неубранный диван. Сжавшаяся от маминого присутствия каюта постепенно расправлялась. Кактус в красном горшке скучал на приборной панели, загораживая собой индикатор кислорода.

Включённое радио шептало голосами звёзд, и многие слова уже были понятны.