Катя проснулась и поняла — чего-то хочется. Нестерпимо хочется. Но чего?

Катя высунула ногу из-под одеяла и засмотрелась, как по светлой коже побежали головастики. Их запустило солнце, без зазрения совести летящее через узор на утреннем тюле. Тюль двигался на ветерке, и головастики плавали по поверхности ноги. Катя хихикнула и повернулась к мужу, чтобы поделиться с ним маленькой смешной радостью.

Рядом с Катей никого не было, только подушка. Вторая, лишняя. Не придавленная за ночь ничьей головой.

Катя притянула к себе подушку, вжалась в неё лицом, понюхала. И вспомнила: сегодня первый день, как она разведена. Катя вздрогнула и вспугнула солнечных головастиков. Отбросила одеяло — как раньше муж отбрасывал ракеткой по имени «Катя, это глупо» её маленькие мячики-радости.

Катя поставила ногу на пол, проверяя дикую мысль: остался ли пол таким же прочным, или пятка сейчас провалится? Как тут всё устроено, в этой новой жизни, в которой кто только не пообещал Кате «да как ты одна-то проживёшь»?

Пятка не провалилась, и Катя пошла делать себе кофе.

— О, — подумала она, — может быть, мне нестерпимо хочется именно кофе? — Ммм... Не так чтобы нестерпимо...

Муж уже забрал кофемашину, зато Катин аэропресс остался: вот он, верный друг, похожий на лифт космического корабля. Катя вспомнила, как называла этот кофе — космическим, а муж в ответ...

Катя взяла заранее помолотую в магазинчике на «восьмёрке» эфиопию и стала делать кофе, рассматривая слово «развод» с разных сторон. Развести кофе молоком. Развести два самолёта в небе. «Мы разошлись, как в море корабли» (напела). Развели — то есть обманули. Развод — раз, и вот.

Зато есть такое: «дай отросток этого красивого растения на развод», — Катя показала язык невидимым судьям.

— Может, мне цветов хочется нестерпимо? — Да вроде нет.

Катя открыла шкафчик, чтобы достать чашку. А муж свою не забрал. Ту, что она ему издалека привезла, из командировки, заворачивая в шапку и джемпер, чтобы сохранить. Был ветер и мороз, уши мёрзли, но Катя улыбалась, потому что надёжно укутанную в чемодане чашку точно довезёт. В серединке личного мира снова стало больно и холодно, поэтому Катя побыстрее сделала глоток горячего космического.

Смахнула с телефона августовскую золотую траву на закатном солнце — под заставкой прятались тревожные птицы сообщений.

«Катюш, как ты? Держишься? Хочешь выговориться?»

Нет, не этого хочу, — оценила потребности Катя.

«Кать, тебе выплакаться надо! Давай приеду, и поревём вместе?»

Нет, не хочу реветь.

А сестра предложила взять назавтра выходной и сгонять на шопинг — отвлечься, перезагрузиться, хочешь?

Ну...

От поликлиники пришла эсэмэска с предложением запланировать диспансеризацию, особенно важно было проверить женское здоровье в Катином уже далеко не нежном возрасте — хотите узнать подробности?

Катя покрутила пальцем у виска, глядя на эсэмэску.

Вчиталась в предложение вечно тонкой и звонкой Светки выбить клин клином, то есть напиться, натанцеваться и сходить на мужской стриптиз! Катя улыбнулась и отправила подружке эмодзи: поцелуй, бокалы с шампанским, нотки и троеточие. Нет, пока не хочется.

Допила кофе. От аэропресса почти нет осадка, а если бы из джезвы — можно тогда погадать на кофейной гуще. Хочется? Как-то не откликалось.

Катя пересела с обычного стула на высокий барный и поболтала ногами. Замерла и прислушалась. Было и страшно, и привычно услышать мужнино «Катя, не веди себя как дурочка» (Катина память зачем-то смягчила реплику). Но сказать это было некому. И точно не этого хотелось сейчас.

Катя пошевелила пальцами ног, разглядывая чуть уставший лак на ногтях. Да, можно записаться в салон и обновить. Можно, но нестерпимое желание было в другом.

А мама говорит, что женщина обязана сохранить семью, что ответственность — всегда была на мне, — вспомнила Катя, и теперь уже снаружи, плечам, стало зябко. А что если, ну вдруг ну вдруг ну вдруг, можно зажмуриться, очень-очень захотеть, попросить и вернуться в прошлое? Что-то ещё предпринять, где-то ещё лучше постараться, где-то снова смолчать, стерпеть, уйти в тень, не ловить солнечных головастиков, не болтать ногами, не петь, не смеяться громко над роликами, не плакать («как дура» — в этот раз память не скруглила слова) над видео про добро, морских котиков и нежность — и мультфильмами «Чучело-Мяучело» и «Василёк», снова признать себя виноватой (женская доля — это терпение, дочка), помнить, что тебе не придержат дверь, а любимый гиацинт или пион — если только самой себе купить, опять проигрывать конкуренцию в борьбе за внимание и крохи ласки — проигрывать мобильному, компьютерным играм и друзьям мужа... Чтобы сохранить брак. Хочешь, Катя — хочешь?

— А слово «брак» — это как рак с острыми цепкими клешнями, — непедагогично подумала Катя и заупрямилась. — И ещё на «мрак» (поднимая бровь и удивляясь самой себе новой, смелой).

А потом Катя почему-то пожалела мужа и маму. А потом себя. А потом она опять вспомнила, что сегодня — первый день новой жизни. И она точно не хочет того, что настойчиво предлагали сообщения, эсэмэски и «родовая память» — на последней мысли Катя задорно хрюкнула. Но не успела вспомнить, что в таком случае говорил ей муж.

Потому что Катя вдруг поняла. Поймала неуловимое. Не за хвост, а словно пёрышко Жар-Птицы (а птиц за хвост нельзя, им больно). Увидела, погладила, проглотила — и внутреннему миру сразу перестало быть холодно. Особенно в самой серединке.

Нестерпимо хочется. Так нестерпимо хочется — Катя даже замерла, чтобы полюбоваться, каждой косточкой прогреться и заалеть щеками...

Очень хочется

целоваться

и научиться танцевать

бачату.