Наступил тот самый момент, когда откладывать было нельзя, и Альфред Александрович записался к Кручёных на вторник.

Сидевшая на кожаной банкетке дама, от которой по коридору тянулся шлейф «Шанель №5», любимых духов покойной жены Альфреда Александровича, объяснила: «Я записана первая, уже тридцать минут жду», — она игриво поправила на шее шифоновый леопардовый шарфик и кивнула в сторону 236-го кабинета.

Дверь приоткрылась, и в коридор вышел врач. Но это был не Кручёных, а высоченный, широкоплечий тип средних лет со сливовидной лысой головой. «Видимо, Кручёных заболел», — решил Альфред Александрович. Новый уролог театральным басом, как будто намеренно придавая своему голосу значимость, пригласил их с дамой в кабинет вдвоём. «Разгружает очередь, хотя явное нарушение врачебного протокола», — подумал Альфред Александрович и сел на медицинскую кушетку у открытого окна, любезно предложив даме место рядом с урологом.

Всматриваясь из-за спины врача в предметы, стоявшие на рабочем столе, Альфред Александрович по профессиональной привычке пытался составить его психологический портрет. Кожаный коричневый портфель с двумя накладными карманами и незастёгнутыми пряжками, высокий металлический термос с облупившейся краской маков, миниатюрные иконки святых у компьютера, будильник, давно снятый с производства, и неожиданный объект, выбивавшийся из общего ряда, — брезентовый ягдташ. Возникло ощущение, что предметы на столе принадлежат разным людям.

Приём начался с дамы. Она рассказала, что у неё было подозрение на рак мочевого пузыря, гистология показала доброкачественную опухоль, которую лучше удалить, для чего ей нужно направление в стационар. Пальцы врача громко застучали по клавиатуре компьютера. Экран Альфреду Александровичу виден не был, но казалось, что там нет связного текста. Раздался резкий бас врача.

— Что ты, матерь, жрёшь, что у тебя мочевой пузырь такой запущенный? И лейкоцитарная формула зашкаливает так, а?! У тебя ещё и матка разрезана. Ты между жизнью и смертью. Я в морге часто таких, как ты, вскрываю.

Дама остолбенела. Альфред Александрович тоже.

— И знаю по моргу, как ваши мочевые пузыри трещат. Средиземноморскую диету нужно соблюдать, а не жрать грязного карпа. Вот я со своей семьёй, когда в Стокгольме работал, мы в ресторане напротив посольства только качественные морепродукты ели.

Альфреду Александровичу вспомнилась китайская идиома, которую он недавно выучил: «бахча под сливой», что означало «вызвать подозрение».

— Я в вашем государстве иностранец. Буквально. У меня австрийский паспорт. А из Стокгольма нас депортировали, потому что мои дети на машине шведов сбили. Нас объявили персонами нон грата. Никаких таблеток, просто ешь качественную рыбу. Поняла?!

— А ты там за спиной не подсмеивайся, понял меня? — реплика была направлена в сторону Альфреда Александровича.

— На каком основании вы обращаетесь к нам на «ты»? — вдруг произнесла тихим, но твёрдым голосом дама.

— Я же сказал, что я австриец, у нас в немецком только форма «ты».

— Я переводчик с немецкого, — сказала дама, — и хорошо знаю, что в немецком есть вежливая форма «вы».

— Ну это только в официальных ситуациях, — ответил он.

— А мы с вами в официальной ситуации, — настаивала дама.

Врач замер. Через мгновение его руки потянулись к тому самому лишнему предмету на столе — охотничьей сумке, из которой он выхватил нож.

Альфред Александрович уже знал, как действовать. Он резко встал и сделал захват сзади, сдавив между плечом и предплечьем правой руки кадык бычьей шеи врача. Дама тоже не растерялась — распахнула дверь кабинета и закричала: «Маньяк… Помогите!»

Коридор второго этажа районной поликлиники, как во время землетрясения, загудел, заухал, зашатался. Прокатилась волна мужских голосов. Суета, топот, лязганье дверей, рёв сирены.

Когда самозванца втолкнули в клетку полицейской машины, заведующая клиникой — бледная, но с властным голосом — ворвалась в регистратуру:

— Серафима Сергеевна, вы ведь сегодня утром выдавали Кручёных ключ от кабинета?

«Окно, открытое окно кабинета», — вспомнил Альфред Александрович. Распахнув входную дверь поликлиники, без дублёнки и шапки, он помчался по заснеженному периметру серого здания. Налево, налево… В палисаднике заднего двора стояли дети, лет семи-восьми, кольцом. Испугавшись его неожиданного наскока, они расступились, и самый рослый мальчик в серой кроличьей шапке с красной звездой на высоких детских нотах протрубил:

— Вот, тут дядя лежит.

Кручёных лежал рядом с обледеневшим кустом — на голой ветке покачивался новогодний золотой шар с синими цифрами: 2026. Белый халат сливался со снегом, рука была откинута за голову. Альфред Александрович нащупал слабую струйку пульса.

— Живой, живой! Скорую!

Альфред Александрович кричал громко, неистово. Ему мерещилось, что это не Кручёных, а он сам здесь лежит. И так бы и случилось тогда с ним в его отделении психиатрии, если бы не молниеносная реакция охранника смены, мужика с боевым прошлым. Пустой стол на видеопульте «без врача и шизика», как охранник сам потом рассказывал, вызвал подозрение, и он помчался в кабинет, распахнул дверь, прыгнул, как пантера, к открытому окну и с криком «Тварь!» опрокинул психа на пол. Ещё мгновение и Альфред Александрович вылетел бы в распахнутое окно второго этажа.

Воспоминания ещё кружились в его голове, когда он почувствовал нежное прикосновение к своему плечу. Он обернулся и увидел ласковые глаза дамы в леопардовом шарфике.

— Mein Land ist nicht von Lichtern^*, — сказала она.

*Моя страна не из светлых (нем.). — Райнер Мария Рильке