Яблоки. Это для всех — яблоки, для меня — проблема. Их надо собрать, перебрать, обрезать, помыть, почистить, порезать, сварить, залить, засахарить, закатать. Потом — листать телефонную книгу, звонить, писать и предлагать. Вам яблок не надо? Ведро могу дать. Да, принесу сама, не волнуйтесь. Потом — тащить, отдавать, сидеть, разговаривать, улыбаться, делиться рецептами, сетовать на яблочный год и восхищаться мутными снимками собак, детей, внуков.

Продавать яблоки нельзя. Выбрасывать тоже.

— Ты только компот сварила? А повидлу?

— Мам, зачем повидло, мы его не едим даже.

— Пригодится!

Я мою, чищу, режу, убираю сердцевинки. Мама ревматическими пальцами пытается помогать. Ничего не получается — мелкое яблоко не держится в руках. Это злит её, и она ругается:

— Ну как ты делаешь? Вон, посмотри, семечко осталось!

Я осторожно убираю ножом единственное забытое семечко.

— Наверняка ещё пропустила, — роется мама в миске с яблочными четвертинками. — Будем зимой зубы ломать.

— Обо что?

— Обо что, обо что! Об семечки!

— У тебя челюсти вставные, они не сломаются семечком.

— А у тебя-то! Думаешь, у нас деньги есть — тебе зубы менять?

Денег у нас нет, могла бы не напоминать. Их никогда нет.

— Мы всё перекрутим, мам, и будет мягко. Где мясорубка?

Яблочный фарш вылезает из дырчатой круговерти уныло, вяло и тут же темнеет. В одной книжке с рецептами было написано, что повидло — это солнце в банке. Чушь. После варки оно и вовсе похоже только на ноябрьскую тоску.

— Банки пастеризовать не забудь! Да не разбей их, как доставать будешь!

Три литровки боязливо звенят, закипая. Мама толчётся рядом, что-то бормочет, суётся то в один шкафчик, то в другой, не давая мне пройти.

— Мама, приляг, тебе отдохнуть надо.

— Отдохнёшь тут с тобой!

В конце концов она находит в ящике щипцы для банок и пытается захватить ими одну из литровок. Но банки стоят горлышком вниз, цепляться не за что.

— Мама, так не получится. Надо прихваткой.

— Тебя не спросила!

Но банка по-прежнему не поддаётся, и мама, взвившись, швыряет щипцы на стол, попадает в тарелку, от тарелки отбивается краешек.

— Понарасставила тут!

Это уже совсем плохо. Я нахожу таблетки, выдавливаю на ладонь сразу две.

— Мама, выпей, пожалуйста.

— Сама пей свои таблетки! Что ты мне суёшь их? Только и думаешь, как меня со свету сжить!

— Мама, это поможет тебе успокоиться. Выпей, прошу тебя.

— Мне не нужно успокаиваться!

— Мама, выпей!!!

Но она размахивается и вышибает у меня из руки стакан. Он летит прямиком к кастрюле, где, кажется, уже давно выкипела вода, попадает в одну из банок. Та мгновенно разлетается салютом. Я пригибаюсь и одновременно хватаю маму за руку, дёргаю к себе, чтобы в неё не попали осколки.

— Вот до чего ты довела! — кричит она в трясучей злости и мечется, пытаясь вырваться из моих рук.

Я рывком прижимаю её к стене и силой впихиваю в рот таблетки. Она сжимает зубы, истерично мотает головой, но всё-таки глотает. Ещё минуту мы стоим так, а потом я чувствую, как разом слабеет её тело, и отпускаю. Молча веду в комнату, на диван.

— Дочка, а ведь сегодня Яблочный Спас? — говорит она слабым голосом, пока я укрываю её пледом.

— Да, мама, кажется, сегодня. Поспи немножко.

В кухне под тапками хрустит стекло. Я стою возле стола и думаю: интересно, попали ли осколки в яблочный фарш?..