Солнечные блики сыпались из окон и витрин магазинов, словно грибной дождь. Катя бродила по знакомым с детства улочкам, собирая в себя каждую каплю. Лето дышало полной грудью, гоняя по скверам-лёгким разгорячённый воздух, и Кате нравилось следовать за ним, не глядя под ноги и не думая ни о чём, лишь накручивая кудри на палец.

И всё же полностью отбросить мысли не выходило: то и дело из глубин их тянулся щупальцами ночной кошмар, который преследовал Катю уже не первый месяц. Или не первый год. Когда же он начался? В этом кошмаре чужие сильные руки волокли её по улицам, как преступницу, чужие громкие голоса наперебой спорили прямо над ухом. Неизвестные то угрожали, то ласково ворковали, притворяясь близкими людьми. Их белые зубы удлинялись в хищные клыки, а руки всё тянули, всё тащили вглубь квартиры, где уже никто не мог слышать её криков. Каждый раз они сажали её в любимое кресло. И она начинала его ненавидеть. Каждый раз они приносили её любимые, самые мягкие тапочки. И она начинала их ненавидеть. Каждый раз они поглядывали на напольные маятниковые часы, подарок её деда. И она начинала их ненавидеть. А потом происходило самое страшное. Часы отбивали своё, и звук этот будто проявлял Катю в тёмном холодном пространстве с этими чужими холодными людьми. И тогда она вспоминала, кто перед ней, и это было ужасно.

Катя тряхнула головой, осколки дурных мыслей со звоном покатились по раскалённому асфальту. В сонниках о подобном никогда не писали. В экстрасенсов Катя не верила, в обереги и сглазы — тоже. Оставалось только сбрасывать чёрные бусины страха через уши прямо под летнее солнце, чтобы они, шипя, исчезали ненадолго.

Шаг сделался легче, Катю манил аромат свежей выпечки из любимой пекарни мамы. Катя собрала всю волю, какая только могла накопиться в её молодом худощавом теле, прошагала мимо булочек, переступив через сугроб. Или то был тополиный пух? На дне модной авоськи весело шуршали сэкономленные десять рублей.

Это было её последнее лето дома. Выбор профессии, экзамены, переезды, расставание с Генкой — вот что ждало впереди. А ещё — самостоятельная, одинокая жизнь, в которой наконец только Катя будет решать, что делать и предпринимать. Как только зелёные кроны тронет золото, жизнь возьмёт крутой поворот и нужно будет гнать изо всех сил, чтобы не остаться в дураках.

Запах выпечки напомнил о маме и о домашних ссорах, которые теперь вскипали между ними по несколько раз на неделе. Мама хотела удержать здесь, выдать замуж, передать свой контроль другому. Она криком вбивала намерения в тело Кати.

Неблагодарная.

Дура.

Пожалеет.

Эти мысли отогнать было сложнее. Катя покинула горячий воздушный поток, присела на скамью в парке. Подол платья ещё несколько раз рванулся вперёд, будто призывал продолжить променад, но Катя не обратила на него внимания. Ветер качал ветви массивных старых дубов, и с них, как перхоть, сыпались жёлуди. Странно, разве они бывают в это время?

Церковный колокол ожил в первый раз, и звук этот, так похожий на бой часов, вновь вызвал из тёмных глубин её кошмар. Длинные человекоподобные чудища называли себя её семьёй. Ужас, сотканный из упрёков матери, пытался добраться до неё по ночам.

Колокол отбил снова, и Катя перестала чувствовать кожей солнечный свет. Она поёжилась, будто ледяной вихрь избрал её жертвой и унёс из-под платья всё тепло, которое она успела запасти. По тропинке спешно, почти бегом приближались двое.

«Нет, нет, нет. Не может быть, чтобы я уснула прямо в парке. Пожалуйста! Я хочу проснуться! Пожалуйста!»

Но лето не возвращалось. Колокол, исполняя злую волю своего маятникового собрата, цепко удерживал Катю внутри сна.

Двое принялись трещать между собой, из ртов их сыпался на землю серый снег, сразу смешиваясь с грязью. Катя не понимала ни слова. Серая снежная каша облепила ноги, и её домашние тапки, и подол сорочки в мелкий голубой цветочек.

— Такой дубак, господи. Как ты вообще сюда добралась? — долговязое курчавое чудище подхватило Катю с одного бока, выдыхая в морозный воздух клубы пара.

— Не ругайся на неё. Это ты должен был сегодня за ней следить! А теперь скорую вызывать. Хорошо хоть, нашли быстро! — чудище пониже, но такое же курчавое, в куртке из плюша, подхватило Катю с другой стороны.

Они снова тащили её в квартиру. Как и каждый раз до этого. Катя выбивалась, плакала, месила грязную кашу ногами, которых не чувствовала. Вот показался её родной дом. Вот подъезд. Лифт. Наконец дверь квартиры, но какая-то состарившаяся, выплакавшая весь чёрный дерматин.

Катя уселась в ненавистное любимое кресло. С неё сняли её ненавистные любимые тапочки и положили на батарею. Двое переглянулись, и чудище поменьше присело на корточки перед Катей.

— Бабушка, зачем ты вышла? Мы же договаривались, что ходим гулять только со мной или Толиком. — Оно положило на Катину ладонь свою.

— Я тебе не бабушка. Нет у меня внучек. Хватит мучить меня, дайте мне проснуться!

Девушка заплакала.

— Пожалуйста, дайте мне вернуться домой, в настоящий мир! Это всё кошмар. Пожалуйста. Я хочу проснуться! — Катя тоже заплакала. Она посмотрела на циферблат напольных часов, чьи стрелки замерли. Вот оно! Не дать им пробить. Не дать утащить её в этот ужасный стылый сон.

Высокий парень выругался и потянулся к остановившимся часам.

— Стой. Не надо. — Курчавая девушка молодела и уменьшалась на глазах.

— Почему? Пусть в себя придёт наконец.

— Поэтому и не надо. Пусть так.

Минутная стрелка зависла там, где ночью закончился завод. В её покое Катя усмотрела какое-то тёплое умиротворение. Парочка перед ней молодела и таяла, превращалась в смешных пупсов. И наконец исчезла вовсе. В комнате теплело и светлело, измождённые Катины руки вновь становились гладкими и сильными.

Она больше не помнила о том, что в том стылом мире Генка ушёл сам, оставив её с младенцем. Не помнила, как нежно любила свою дочь и долгожданных внуков. Как они играли в песочнице летними вечерами и ходили на «рыбалку», вылавливая магнитом монеты со дна фонтанов. Сейчас она была той Катей, что ловила осколки солнечных бликов, ждала поступления и мечтала о свободе.

И, пока часы стояли, пока восемьдесят пять секунд не были отмерены, перед Катей лежала неизведанной её хрупкая светлая жизнь.