Она появится на свет летом, а осенью того же года отец уйдёт. Не навсегда — два раза приедет проведать. После первой встречи в память навсегда врежутся синие джинсы и серые глаза с мелкими морщинками вокруг — она увидит их, когда он могучим рывком подбросит её вверх. От второго визита останется подарок — кукла в красивом розовом платье. Куклу она полюбит, но часто играть ею не разрешат, потому что это ценный подарок и его надо беречь.

Отец появится ещё раз, зимой 1996-го. Постоит пять минут в коридоре, извинится за грязные следы от ботинок, отдаст ей киндер-сюрприз и уйдёт. На этот раз навсегда.

Долгое время она даже не будет о нём вспоминать. Потому что незачем. Ничего не останется от него в её жизни — даже пингвинёнка из того киндера она однажды подарит подруге. Кукла в розовом платье окончательно пропишется на антресолях, потому что там беречь её намного легче, хотя уже и не очень понятно зачем.

Но однажды ей станет интересно. Захочется посмотреть, как выглядит тот, на кого, как говорят, она похожа. Мама на эту тему разговаривать откажется; тогда она начнёт поиски. Благодаря интернету и связям, за несколько лет соберёт целое досье: домашний адрес, место работы, марку машины и состав семьи. Единственное, что так и не получится раздобыть, — его фотографию. Она станет размышлять о встрече, даже съездит к его дому, но так и не решится зайти в подъезд. А потом, в Рождественский сочельник 2020-го, в гостях у подруги вдруг попросит лист бумаги и напишет короткое письмо. Сорвётся в ночь, захлёбываясь безответным «зачем?», но сумеет не передумать и спустя полчаса всё-таки опустит белый конверт с надписью «Николаеву Сергею Ивановичу» в почтовый ящик его квартиры.

Он позвонит через десять дней, будет жаловаться на здоровье и спросит, сколько ей лет. Она разволнуется, прольёт чай, сломает подвернувшийся под руку карандаш и заикнётся про встречу. Он пообещает перезвонить.

Она будет ждать. Создаст контакт «Отец» в телефоне. Доклеит фото в свой детский альбом. Придумает, что надеть на встречу. Договорится с соседкой на случай, если придётся оставить детей. Но он не перезвонит.

Пройдёт месяц, даже больше. Однажды утром она будет чистить картошку для супа, но вдруг отложит нож и нажмёт на телефоне кнопку вызова. На третьем гудке он ответит; голос будет равнодушным, а разговор — бессвязным, и, положив трубку, она провалится в вину, стыд, смущение, злость, желание крепко зажмуриться и далеко убежать.

А потом она разозлится. Разобьёт к чертям собачьим любимую кружку, достанет из коробки эту идиотскую куклу и со всей силы швырнёт её на пол, от души припечатав ногой. Ступня неуклюже попадёт на остро торчащий пластмассовый палец, и она взвоет от боли. «Какого чёрта, — будет беззвучно кричать она, — какого чёрта этот человек однажды решил, что я ему не нужна?! Почему он считает, что может просто забыть про дочь, вычеркнуть меня из жизни, выбросить, вытоптать?! Зачем я сотню миллионов раз представляла нашу встречу, если он — га-а-а-а-а-а-ад! — даже не соизволил перезвонить?!»

Она будет реветь в голос, сидя среди осколков разбитой чашки и растирая пораненную ступню, пока, наконец, не закончатся слова, слёзы и боль.

Спустя ещё пару часов её отпустит. Уйдёт и злость, и чувство вины, и драматичность этой истории, и даже интерес к ней. Внезапно станет легче дышать, и жизнь больше не будет зависеть от того, позвонит ли ещё когда-нибудь этот практически незнакомый шестидесяти с чем-то летний человек с двумя инфарктами и одним инсультом. Вечером его номер в телефоне превратится в безликие цифры, а куклу в розовом платье она отдаст дочерям, и они совсем не будут её беречь.

А ещё через три месяца она будет ехать в автобусе, и напротив сядет пожилой человек. Его лицо почти полностью будет скрыто голубоватым полотном одноразовой маски, но серые глаза с морщинками вокруг почему-то покажутся ей знакомыми. Она неприлично уставится на него, силясь вспомнить, кто это может быть, а мужчина достанет потёртую нокию, заскорузлыми пальцами потыкает кнопки и начнёт кому-то звонить. «Алло, ‒ по-стариковски громко будет кричать он в трубку, ‒ алло, это Николаев! Да, Сергей Иванович! Да, с Петроградской, дом пять! Я вам уже который раз звоню!..»

И он будет говорить что-то ещё, и ещё, ругать водопроводчика, который вторую неделю не приходит чинить кран, а она будет сидеть, и смотреть на него, и удивляться тому, что эти серые глаза так и не изменились за двадцать четыре года, и даже паутинка морщин вокруг них осталась прежней, а вот лицо наверняка постарело, хоть она и плохо его помнит, но за маской всё равно не видно. Из-за этого она так никогда и не узнает, действительно ли на него похожа.