Её голос вёл меня за собой почти столько, сколько я себя помню. Глуховатый, с хрипотцой, как если бы она была простужена — зимой в Сибири простужены все и всегда. Её звали Маргарита Пална, я знал её как учительницу немецкого, и этого слишком мало. Слишком мало для чего?

Несмотря на то что я едва ли мог хорошо её помнить, а может, как раз благодаря этому, я всё время слышал в голове её интонации. В них были то спокойствие, но не благодушное, а какое-то обречённое, что ли, то горечь. Oh, wie schade. Из обрывков фраз, полушёпота, пауз, намёков на что-то несказанное она у меня и складывалась.

Её немецкий был драматичным: она чеканила, соскребала со дна ротовой полости каждое слово. Немцы говорили легко, поэтому ей я верил больше. Германию в её исполнении я услышал сильно раньше той, в которой жил сейчас, и в ту прежнюю был влюблён.

Я влюбился с третьего класса, когда добавился «немецкий как второй», и полностью тогда забил на London is the capital. Гораздо больше королевы и тауэрских воронов меня интересовал Рейхстаг, Бранденбургские ворота и слова-скороговорки.

Раньше неё была только мама — она и сейчас звучит чётко по расписанию, как будто немка у нас она. Каждый день в трубке, сначала встревоженно клокочет, потом закипает и набирает обороты, чтобы в Мюнхене её точно было слышно — я двигаю телефон дальше от уха.

Маргарита Пална деликатно устраняется, не перебивает. После отмены вызова мы недолго молчим, она даёт мне время выдохнуть, но непременно возвращается. Скажет иногда полную ерунду — повторяет спряжения глаголов или историю Uta aus Berlin. Никого из моих немецких знакомых не зовут Ута, но этим именем назван персонаж учебника Schritte. Я пытался найти копию в интернете, чтобы быть точным, но такой древности там нет — его давно переиздали.

Я боюсь, что запомнил не её слова, а, скажем, фразочки из аудирования про чёртову Уту, которое она за неимением проигрывателя зачитывала сама. Это напоминает любовь к актёру одной роли, когда точно не можешь сказать, кто тебе нравится — персонаж или исполнитель. Получается, мне могло нравиться то, как она играла немку.

Тогда я был в том возрасте, когда терпеть не мог, как моя мама играет мою маму. Сейчас мне любопытно её слушать, я изучаю её, на расстоянии, как если бы был антропологом, и мне дали задание — понять, как устроены люди 70+. Маргарита Пална, которая была даже старше, для меня застыла в прошлом, незыблемая, так и не понятая.

Я сам менял её настройки, подгонял свойственные ей слова под нужные темы. Получалось натянуто, и винить я мог только себя — я недостаточно много запомнил. Жаль, что нельзя собрать рабочую группу из всех, кто её знал, чтобы восстановить все смыслы, которые она когда-либо вкладывала.

Она была учительницей ещё тех времён, когда никто не стремился быть бережным. И её не хочется в этом винить. В её словах всё время была тяжесть, даже когда она читала вслух аудирование. Я недавно всерьёз задумался, что если бы мы мерились количеством лет, то я уже вполне мог спорить с ней образца моей начальной школы. Например, с тем, что мне стоит связать жизнь с языками — я едва освоил немецкий второй раз, а пока переучивался, не заметил, как плотно подселил к себе Маргариту Палну, которая до этого лишь пару раз в день заходила спросить: Wie geht’s?

Я знал её слишком мало, и это была основная причина не вникать в подробности её жизни. Если узнаю, то непременно разочаруюсь. Сначала напишу фальшиво приветственные сообщения людям, которых едва помню, подолгу буду готовиться, прежде чем прочитаю ответы, и в итоге обнаружу, что голос Маргариты Палны уже давно не существует нигде, кроме моей головы. Разве что найдётся кто-то ещё такой же больной, кто в её озвучке повторяет неправильные глаголы.

Das ist Schnee von gestern, — влезла она. Никак не уймётся. Маргарита Пална так и не узнает, что она будет звучать, пока моя жизнь продолжается.