Всё началось с тихого цок-цок-цок. Стучало где-то справа над шеей. Каждый раз, когда Аня прыгала джампинг-джеки и бёрпи под крики тренерши. Сначала Аня игнорировала звук, потом перестала делать эти упражнения — тренерша сердилась, но ничего. А потом Аня вообще бросила занятия.

Звук затих. Но потом, когда Аня бежала к метро, опаздывая на встречу с подругами, вернулся. Аня замедлилась, но с тех пор цок преследовал её каждый раз при ходьбе.

Цок-цок-цок — стучали Анины каблуки. Цок-цок-цок — вторило в Аниной голове.

Аня перешла на кроссовки. Цок не ушёл — ни через день, ни через два, ни через неделю, ни через месяц. Цок-цок-цок — настойчиво било у Ани над шеей, где-то на галёрке черепа. Так Аня в детстве сама била на галёрке детского оркестра палочкой в треугольник — единственный инструмент, который ей доверили. Играли детскую песенку, в нужный момент Аня вступала с треугольником и старательно ударяла по металлу — без её помощи вся мелодия бы развалилась.

Звук стал больше, шире, страннее и страшнее. Перезвон бил искрами жёлтого справа, за глазом, над ухом, переходил к центру головы и налево. Звук заполнял Аню изнутри, отражался и множился.

Рассказать об этом было некому. Аня жила одна. Маме звонила каждую неделю, но эту тему не поднимала: мама бы сразу запаниковала, всполошилась. Это они уже проходили: она бы каждый день спрашивала, сходила ли Аня к врачу и что он сказал.

Прошёл ещё месяц, и к цоку добавилось гудение трубы.

Аня подумала — всё, таблеточки нужны. Записалась к терапевту. Прождала приёма две недели. Объяснила. Молодая врачиня — кровь с молоком, длинная коса — сказала, что это могут быть сосуды. Отправила Аню к неврологу. Приёма нужно было ждать ещё месяц. На приёме — объяснять всё ещё раз.

Невролог был седым, лысеющим со лба, в очках. Аня всё рассказала. Он усмехнулся, сказал, что это ещё ничего, у него есть пациенты, которые целые симфонии в голове слышат. Выписал два вида таблеток и отправил на УЗИ сосудов шеи. Велел пропить полный курс и приходить после обследования.

Аня знала про доказательную медицину, поэтому поискала названия лекарств. Это была простая травка, которая успокаивала нервы, поэтому Аня не стала ничего покупать.

В голове тем временем вступил третий инструмент, издававший глубокий, плотный стон.

Через две недели Аня приехала на УЗИ. Прохладный гель чуть затекал на спину, медсестра водила агрегатом по Аниной шее и командовала: посмотреть налево вбок, налево вверх, направо вбок, направо вверх. Сказала, что всё с сосудами в порядке, патологий нет. Велела одеваться и ждать в коридоре распечатку с заключением.

Аня села на диванчик. В голове раздалось у-у-у-у.

— У-у-у-у-у-у-у-у. У-у-у-у. У-у-у-у-у, — разочарованно прогудела Аня, вторя мелодии.

— О, это очень похоже на Грига.

Аня повернулась. Справа от неё сидел мужчина с копной вихрастых тёмных волос. Радостно улыбался. В голове у Ани бухнул барабан.

— Что?

— Ну то, что вы напеваете. Ваша мелодия похожа на Грига, сюиту «Пер Гюнт». Дайте угадаю — ударные? Вы такая тонкая, хрупкая. Скорее скрипка или виолончель, но мне почему-то кажется — ударные. Там в одной из сцен есть танец Анитры, дочери бедуина, когда она обвораживает Пер Гюнта. Вам подходит. Там ещё такой треугольник характерный: цок-цок-цок.

— А вы, собственно, кто?

— Дирижёр! Очень приятно, дирижёр в Мариинке.

Он поклонился, не вставая с дивана.

— А вы тут зачем? — спросила Аня. Подумала: вдруг тоже чокнутый.

— Вот! Рука!

Он вытянул вперёд правую — в гипсе. Как я не заметила, подумала Аня.

— Поскользнулся. Не могу выступать, сижу на больничном. Куча свободного времени. Пойдёмте кофе пить?

Бывают же совпадения, подумала Аня. И кивнула. Треугольник в голове тихонько цокнул.