В пятницу вечером Ульяне звонит мама, спрашивает:

— Ты не съездишь к бабушке? Она вчера написала, что опять её оса ужалила.

— А ты? — раздражённо попыхтев, интересуется Ульяна.

— А что я? У меня давление что-то скачет. Погода, наверное... Я на следующей неделе к ней наведаюсь.

— Мам, ну ты вчера звонила, — вздыхает Ульяна и в бессилии от того, что не может сказать маме «нет», цепляется взглядом за кухонную плиту, поливает варочную поверхность чистящим средством и принимается яростно тереть, шепчет, чтобы не разбудить дочку: — Нельзя было сказать, что надо съездить? Я уже Наташке пообещала, что свожу её куда-нибудь. Тем более, раз ты всё равно скоро к ней поедешь, мне какой смысл? Просто так себя занять? Спасибо большое!

— У меня плохое предчувствие, — признаётся мама. — Что-то с ней неладно последнее время. Я боюсь, что она уже не может сама жить. Лет-то ей уже немало, вообще-то. Моложе она не становится.

— Да ну тебя, — говорит ей Ульяна. — Вечно у тебя кто-то сам жить не может. То я, то папа, то Ната.

— А как будто вы можете! — честно удивляется мама. — Давно бы грязью без меня заросли.

Ульяна спокойно сбрасывает звонок. Мама, зная Ульяну, не пытается продолжить беседу, но утром, в начале девятого, уже на пороге и недовольно цыкает при виде кошачьей шерсти в углу.

Ульяна считает, что скачущее мамино давление — это давление, с каким мама прёт на других людей, будто экскаватор. Когда оно ослабевает, мама чувствует тревогу и грусть. Если оно высокое, она может давить даже без слов. Так она одним вздохом выражает неодобрение птичке, набитой на Ульяне чуть выше лопаток. Каждый раз она не скрывает, что расстроена этой птичкой. «Зато, если что, труп опознаешь», — пошутила однажды Ульяна. «Разве что», — сказала тогда мама.

А сейчас мама рассуждает:

— Тут уборки на полдня. Куда вы собрались гулять? Опять всякой дрянью питаться в парке Маяковского?

Ульяна смотрит на заранее изнывающую от тоски дочку, которая хочет поехать с ней, лишь бы не сидеть дома за чтением заданного на лето и просмотром добрых советских мультиков и фильмов. Но тут без вариантов.

— Куда ты поедешь? — с нажимом вопрошают её. — Мать у тебя гоняет, как сумасшедшая. Пускай если голову свернёт, то хоть одна. Я не собираюсь потом остаток жизни за овощами ухаживать.

Справедливость в маминых словах есть. Ульяна водит так себе, а за городом на неё и вовсе нападает непонятный ей самой азарт, особенно при виде прямой, ровной дороги. Хотя пока всё обходилось благополучно, не считая штрафов за превышение скорости и вылета в сугроб по случаю позёмки.

Но в это утро погонять без шансов. Только из города Ульяна выбирается часа два. Не одна она собралась, условно говоря, отдохнуть на природе. На трассе становится посвободнее, но тоже не расслабишься, хотя как будто легче дышится от вида всяких разных ёлок, берёз и полей по сторонам. И эти два часа поездки совсем не то время, что в городе, хотя по хронометражу совпадает полностью. Ну а ближе к посёлку, где живёт бабушка, и внутри него на Ульяну нисходит спокойствие при виде коров на обочине, свободных собак, шляющихся по своим делам. Заворачивая на парковку возле супермаркета, Ульяна распугивает воробьёв, а когда вылезает из машины, то слышит ворону, с непонятной претензией каркающую на подгибающейся от птичьего веса верхушке тополя. Не успевшие ещё погулять дети с чистыми ушами, шеями и ногтями сидят на крыльце магазина, смотрят в телефоны. Ульяна закупается нормальной едой, потому что у бабушки всегда с этим беда. Она успевает съесть эскимо, пока рулит по улочкам до бабушкиной калитки, нажимает кнопку звонка правой рукой, а в левой комкает фантик от мороженого с палочкой внутри.

Бабушка открывает почти сразу же. Они обнимаются, целуются, от бабушки пахнет подсолнечным маслом. Бабушка спрашивает:

— Будешь морковные драники? Я рецепт подсмотрела. Такая прелесть — не передать!

Они и до дома ещё не доходят, а бабушка успевает рассказать и показать, что уже взошло, что расцвело на клумбе, как пришлось повозиться с чисткой декоративного водопадика, зато смотри, послушай, до чего приятно журчит.

Всё с бабушкой в порядке. Ульяна пробует морковные драники, компот из топинамбура, радуется, что ей не нужно как в детстве оставаться тут на месяц, но беспокоится, как бы не пришлось спешно бежать в кустики где-нибудь на середине обратного пути. Чтобы не обидеть бабушку, она всё же съедает то, что бабушка положила в тарелку, но от добавки отказывается, притаскивает пакеты с продуктами, складывает под охи, куда столько и незачем было так тратиться.

Работает телевизор. То, что Ульяна принимала за программу вроде «Играй гармонь», оказывается чередой музыкальных номеров на татарском телеканале. Ульяна не удивлена, хотя татар в их семье нет. Или, может, есть среди предков, но про них уже ничего не известно никому из родственников. В любом случае, на сегодня никто среди близких не знает татарского языка.

Бабушка замечает, что Ульяна озадачена, смеётся:

— Очень интересно смотреть. На других программах все суетятся, а здесь как будто до сих пор ещё перестройка не наступила. Смотришь и прямо успокаиваешься. Тут как-то «Чайку» показывали, так мне показалось, что я все слова понимаю.

— Ну так, конечно, ты её наизусть знаешь.

— А сыграть не удалось, — сетует бабушка.

Бабушка собирается расстроиться, и Ульяна перебивает:

— Я ведь что приехала, бабуль. Мама говорит, у тебя тут с осами что-то. Говорит, какой-то конфликт у тебя с ними возник.

Бабушка радостно всплёскивает руками.

— Ой, да, и верно! Осы же. На мансарде завелись, а я там мяту сушу. Но у нас уже всё мирно. Они меня вроде бы уже узнают.

— Давай гляну, — решительно произносит Ульяна.

Они поднимаются по лестнице, избеганной когда-то Ульяной туда-сюда, когда она была маленькой и каждый вечер канючила, чтобы её раскладушку поставили наверху, на ветерке. Но бабушка и мама боялись, что Ульяну кто-нибудь украдёт. Они переоценивали или Ульянину красоту, если бы похититель оказался извращугой, или своё богатство, если бы похититель захотел выкуп.

Несколько минут они стоят с бабушкой наверху и, задрав головы, смотрят на осиное гнездо размером с волейбольный мяч.

— Я читала, что их укусы полезные, — объясняет бабушка. — А ещё они, может быть, мёд дадут осенью.

— Бабуля, блин, ну какой мёд?

Ульяна помогает бабушке спуститься и думает, насколько глупа эта помощь, ведь в основном бабушка шастает на мансарду сама, и никто ей не помогает.

— Сейчас вернусь, — говорит Ульяна и отправляется в супермаркет пешком.

При ней только телефон, на этот телефон она фотографирует козу на соседской завалинке, проверяет сообщения на телефоне, там всё по работе, поэтому она не отвечает ни на одно из них, иначе сядут на шею и никаких выходных совсем не оставят, по телефону же звонит страдающей дочке и говорит, что завтра никто не отменял и можно будет повеселиться в воскресенье, телефоном же расплачивается за два баллона спрея от летающих насекомых: ос, комаров, слепней. У баллонов приятная тяжесть оружия, несущего неминуемую гибель заразе.

Не сбавляя и не ускоряя хода, Ульяна доходит до дома, поднимается на мансарду. Следуя инструкции, встряхивает баллоны и направляет струю репеллента в отверстие осиного гнезда. Остатки отравы уходят на то, чтобы целенаправленно добить всё, что ещё шевелится. Яд не имеет запаха, но от него невероятно свербит в горле, а во рту отдаёт горечью.

Так и не выпустив репелленты из рук, Ульяна сидит на крыльце и приходит в себя, вспоминает, как после худграфа чуть не подалась в граффитчики, и хорошо, что вовремя забеременела, а то, может быть, до сих пор вот так вот дышала бы всякой дрянью каждый день.

Бабушка, проверив, что сделала Ульяна, выходит следом за ней, садится на лавочку под окном, дрожащим голосом выдавливает:

— Какая же ты выросла жестокая... — и принимается тихо плакать.

Ульяна не знает, что ответить, но думает, что через два месяца отпуск, и тогда можно будет прийти в себя, а то и правда как-то отдалилась за год и от мамы, и от дочки, и от бабушки. С удовольствием смотрит на цветы, на солнце, думает: «Неделя на море, и две недели тут».