Ди-ди-ли-ди-ди-ли,
Где мы волка видели?
У бабушки на задах.
Скоро бабушке вставать,
Курам зёрнышки давать.
Куры улетели,
На дубочек сели,
Дубок обломился,
Другой народился.

Качается голубая зыбка. Бабанька тихонько постукивает по полу ногой в шерстяном следке. Топ-топ-топ. От ноги верёвочка прямо к зыбке, опоясывает, оплетает невидимой паутинкой. Топ-топ, так-так. Спи, усни.

В зыбке сопит маленький братик. Игрушечные пальчики на краю одеяла. Держат, не отпускают. Так же цепко хватает Нюру волчок, что приходит ночью, когда свет в передней и средней гаснет и только лампадка у бабанькиных икон подмигивает Нюре.

Волчок придёт, обязательно схватит. Как ни ложись у стеночки, как ни кутайся в огромный океан одеяла, найдёт, носом разроет ситцевый шалашик и схватит-схватит за бочок. А крикнуть нельзя: братик спит. Проснётся — закричит. У-а-а-а-а, у-а-а-а-а-а, будет зазывать волчка, меня возьми, брось Нюру, я полегче, меня нести легче. А нести далёко, задами-задами и вниз, с бугра на бугор, по-над овражком, через мостки, во лесок. Нет, молчит Нюра, не всхлипнет, не вскрикнет. Спи, братик. Нюра знает, как вернуться домой, крепко прижав тонкую сорочку к месту, где волчок оставляет свою извечную метку: четыре розовых точки.

Бабанька постукивает веретёнком по полу, баюкает Нюру дробная колыбельная. Вторит ей бабанька:

Чук-чук-чук-чук,
Наварила баба щук,
Не про нас, голяков —
Про богатых мужиков.

— Бабанька, а откуда рыбки берутся?

— Так река-мать родит. Чтобы голодный человек не остался. Несёт рыбу горемычному в сети. Детей своих на съедение, чтоб мы с тобой голодными не ходили. Худому рыбаку, кто реку не уважает, — ершей поколючее, а доброму, славному, кто порядок знает, — налимов да судаков, щук да сазанов. Но всякого накормит. Даже и пьянице последнему на голый крючок рыбку поднесёт. Жалеет людей река-мать.

— Бабанька, а какие порядки у реки?

— Знамо какие. Воду забравши, грязную не в реку нести, а в землю возвращать. У земли с рекой свои счёты. Они промеж друг дружки всегда договорятся. Не брать лишнего, не нахальничать. Кто сетями лишка рыбы гребёт, на продажу, за подлую монету, того река строго наказует: бредни путает, лодки худит да их самих на дно тянет. Мол, я вас кормила, теперь вы детушек моих попотчуйте. Да не плевать в реку, сору не бросать. А не то обидится река, рыбу в море уведёт, обеднеют воды.

— Бабанька, а Минька-полтатар в реку сор бросал: яблоко съест, а жучку в воду, и от огурца тоже. Теперь рыбка в море уйдёт? А что деданька на ушицу ловить будет?

— Так то ж дети. Река детей не наказует, понимает тоже. Вырастут — в пояс ей кланяться будут, что семью даёт кормить, детей купать, огород поливать. Река что жизнь. Уйдёт река — уйдёт и жизнь из наших краёв.

Бабанька перехватывает веретёнко в другую руку и поправляет сбившийся платок.

Нам зима-то надоела,
Все сухарики подъела.
Хлеба нету ни куска,
Одна липова доска.
Как по липовой доске
Ходит серенький коток —
Чернобровенький лобок.

Рыщет зима по двору, вихрит макушки сугробам, переметает тропку. Злится, что не пускают в дом. Стучит в стекло, суётся в трубу: «Пу-у-у-у-усти... му-у-у-у-у-ука ту-у-у-у-ут!»

— Бабанька, зачем зима долгая?

— Земля спит. Устала. С весны по осень работала, натрудила спину, живот надорвала. Легла да укрылась снежком, укуталась и спит. Пусть отдохнёт, милая. Только девице в мужнем доме без продыху работать велят. А природа с матерней заботой к земле: поспи, дочка, отдохни до весны, ужо постараешься. И снегом всё укрывает, чтоб люди земле спать не мешали. Чтоб мягко ходили, скотина чтоб тихо ступала. Топ-топ, так-так. Спи, усни...

Стучит-стучит веретёнко. Воет-воет ветер. Летит по-над деревней бабушка зима, туда, за огороды, с бугра на бугор, через мостки, во лесок. Задувает в глаза волчку снежную крупку. Слепнет волчок и не идёт в деревню, поворачивает назад и уходит по своим следам: топ-топ, так-так.

Ласковый сон забирает девочку.