Она скользила по мостовой бесшумно и стремительно; так шар катится по дорожке навстречу кеглям в доме Верховода во время больших пышных празднеств, от которых ей доставались щедрые объедки и помноженная на два работа. Скользила, словно щербатую брусчатку уже залило тонкой плёнкой льда, хотя до льда оставалось ещё четыре дня. Новый Верх взял под контроль даже это — до первого декабря тротуары и дороги подогревали наспех проложенные трубы. Решение про подогрев принималось в спешке и претворялось в жизнь так же, поэтому брусчаточные камни хорошенько разворотили, а вот собрать обратно в ладное полотно не смогли — тут и там зияли дыры. Если бы она посмела думать словами, она бы так и подумала: зияющие дыры. Но она не могла, и мысли воплотились в картинки. Эта мостовая была беззубым стариком.

Она скользила по мостовой, прижимая правую ладонь к ключице — там, под ладонью, были её персональные числа. Уличная камера беззвучно скользила за ней. Тридцать — округ, семнадцать — улица. Остальное — номер в реестре и персональный код Верховода. Тут бы она подумала, что пронумерована, как туша на скотобойне, но для этого тоже нужны были слова. А слов почти не осталось, и она вспомнила клейма на опавших боках овчарок ТерПатрулей.

Заветная дверь, покрытая вспучившейся бежевой краской, была приоткрыта. Она проскользнула в щель, камера на столбе замерла, потеряв объект; вместе с ней в коридор пробрался дух свежестиранного белья и потрескивающего мороза. Она убрала руку от ключицы, та уже затекла, задеревенела. Коридор был длинным обеденным столом, который она оттирала трижды в день. Хотя на самом деле не был. Это был обычный обшарпанный узкий коридор с чередой безликих дверей. Ей понадобилось время, чтобы научиться в них ориентироваться. Цифры же тоже на деле оказались словами, от них пришлось отказаться в самом начале.

Она вошла без стука — новый мир не терпел лишних звуков, об этом она тоже хотела бы подумать, но ограничилась воспоминанием про массовое рассечение голосовых связок у тех самых клеймённых овчарок. Он сидел за столом, спиной ко входу, эта расстановка всегда давала ей несколько мгновений любования. Кучерявый, необъяснимо детский затылок, широкая, крепкая спина, обтянутая мышиной тканью кителя, расправленные, уверенные плечи. «Трикси, — он почуял её спиной. — Моя маленькая девочка». «Трикси» не было её именем, всего лишь ловким скрещением трёх первых чисел порядкового номера. Он придумал, она приняла.

И вот уже она суетливо подбежала к нему (юбки зашуршали по бетонному полу) и обняла со спины, обняла этот уютный табачно-хвойный запах, эти щетинистые колючие щёки, этот беззащитный кадык. Он перехватил её руку и посмотрел на счётчик на запястье. Девяносто семь. Чудовищно много. За шаг до нарушения — она израсходовала все дневные слова. Хотя и не произнесла ни одного, кроме бестолкового «ой», когда любимейшая из чашек Верховода треснула под её настырной рукой с тряпкой. Счётчик посчитал мысли, оформленные в lexis.

А дальше она раздевалась, а он говорил, ему можно было говорить без ограничений — работа в ТерДопросе предполагала бесконечные беседы с повстанцами. Беседы, неизменно ведущие к расстрелам. Она расстёгивала бесчисленные пуговицы на пальто, развязывала тугие узлы на платье, а он говорил, говорил, говорил. И ей было так тепло в мареве этой речи, текущей рекой, так знакомо, так безопасно, что когда она наконец стянула с себя это неловкое платье, а он наконец коснулся её холодного бедра тёплой сухой рукой, она не выдержала: «Люблю тебя». Счётчик пронзительно заверещал.