Осталось три станции, и он будет на месте.

Матвей сидит, вжавшись в сиденье, и смотрит в чёрную пустоту тоннеля. В наушниках играет что-то заезженное.

Он думает об Ане: о том, как прямо сейчас она дожидается его на станции, как подпрыгивает на месте, вытягивая шею, чтобы как можно раньше выхватить его взглядом в толпе и начать пить глазами — будто желая наверстать часы, проведённые порознь. Потом они пойдут домой. Аня весело скажет, заглядывая ему в глаза: «Куда ты — туда и я», — и Матвей поёжится, но тут же устыдится своих чувств.

В съёмной однушке стало тесно, когда Аня начала перевозить вещи. Пока она оставалась только по выходным, но в эти два дня Матвей чувствовал, как его понемногу стирают ластиком. Аня обижалась, если перед сном он чистил зубы без неё. И когда вставал раньше и завтракал без неё. Спать ей нравилось под его одеялом. Сначала она просто залезала погреться. Потом объявила, что два одеяла — для чужих друг другу людей, и убрала своё в шкаф. По ночам она обвивала его ногами, прижималась горячей спиной. Он перестал высыпаться.

Матвей догадывался, что Аня проверяет его телефон: когда он возвращался из душа, его старый айфон лежал на тумбочке немного иначе. Но малодушно не менял пароль: было проще перестать фотографировать, чтобы Аня не ревновала его к людям и местам, ко всем моментам, когда он проводил время без неё.

Ему стало казаться: если бы Аня могла, она бы расстегнула его, как домашний костюм на молнии, и залезла внутрь — чтобы всегда и всюду быть с ним.

И всё-таки ему не хватало духа от этого отказаться.

Он вообще никогда не умел отказываться. Ни от старых знакомых, ни от ненадёжных друзей, ни от родственников, которых не любил. Он всех берёг. У всех просил прощения, даже когда был не виноват. Иногда отношения заканчивались, но хотя бы не по его вине.

Вагон сильно качнуло. Осталось две станции.

Он знал, что мужчины часто уходят — это было будто частью программы, чем-то позволительным. Так ушёл отец, когда Матвею было десять. И забрал всё, что полагалось забирать отцам: блестящую пряжку ремня, тяжёлую ладонь, шаги, от которых дрожал пол. А им с мамой оставил пустоту, которую нечем было заполнить.

В детстве он часто представлял это как мультик. Отец уходит по длинному коридору, не оборачиваясь, а мама стоит в другом конце и становится всё меньше и меньше, пока не превращается в точку.

Одна станция.

В наушниках заиграло знакомое вступление, заслушанное до дыр, и в груди разлилось тепло. Сердце забилось чаще от предвкушения. Он знал это чувство: сейчас, пока длится песня, Матвей расправится, расширится, и в эти несколько минут никто не сможет его достать.

Когда Матвей был маленьким, у мамы была привычка настигать его именно в такие моменты. Стоило ему провалиться в музыку, прижавшись лбом к холодному окну в электричке, и начать понемногу расправляться внутри — мама дёргала его за рукав, о чём-нибудь спрашивала или надиктовывала инструкции о правильном поведении в гостях.

Но сейчас он был один, и это было хорошо. Сюда, в его голову, не пролезть даже Ане. Он нырнул в любимую фантазию.

Матвей на концерте. Толпа ревёт, он ревёт вместе с ней, тянет руки к сцене — и любимый, обожаемый музыкант замечает его. У того на ремне блестящая рок-н-ролльная пряжка, разлетающиеся рок-н-ролльные волосы, шальной рок-н-ролльный взгляд. Он ободряюще улыбается ему, Матвею, и кивком приглашает на сцену. Затем снимает гитару — теперь ты играй. Пальцы сами ложатся на гриф, и Матвей понимает, что всегда это умел. А где-то там, в толпе, наверняка стоит отец: разглядывает лицо Матвея на огромном экране над стадионом и не может сдвинуться с места. «Так вот какого сына я потерял», — наверняка думает он. Но поздно — Матвей окрылён, свободен и счастлив, ему теперь вообще никто не нужен.

Музыка, как всегда, придала сил. А что если сегодня, пока окрылённость не выветрилась, всё решить, всё закончить?

Двери вагона открылись. Матвей поставил музыку на паузу, чтобы случайная песня не сбила его чистый, решительный настрой.

Он шагнул на ленту эскалатора. Ему всегда нравилось, как ступеньки превращаются в лестницу, ведущую прочь из подземелья. Но вдруг стало не по себе. Как просто было бы снова подойти к Ане, взять её за руку, а ночью сдержать вздох, когда она снова обовьёт его ногами. Тогда ей не пришлось бы уменьшаться, становиться точкой в конце коридора, а ему не пришлось бы уходить.

Эскалатор закончился. Он нашёл глазами Аню — она уже смотрела на него. Взгляд был цепким: где ты был без меня, кому улыбался без меня, пойдём домой, будем там вместе, всегда вместе, куда-ты-туда-и-я. И вдруг Матвей заметил в этом взгляде то, чего не видел раньше: просящую надежду. Аня заметно ссутулилась. Руки были крепко сжаты: перчатка надета только на левую. Вторая перчатка, скомканная, торчала из кармана.

Матвей глубоко вдохнул, как перед погружением, снял наушники и заговорил.

Когда всё было кончено, Матвей вышел из вестибюля на холодный воздух. Он был оглушён, опустошён и вместе с тем — он бы никому в этом не признался — почти счастлив. Какое-то дурацкое, неуместное чувство свободы. Он снова принадлежит себе.

Хотелось с кем-то поговорить, кому-то позвонить. И вдруг, уже во второй раз за вечер, он подумал об отце.

Вот бы позвонить ему сейчас. Сказать: пап, мы с Аней расстались. Точнее, это я расстался. Что мне теперь с этим делать, пап? Как относиться к себе? Я злодей, раз её оставил? Я теперь как ты?

Расскажи мне всё, пап. Объясни, что чувствовать. Я хочу тебя услышать. Я хочу за тобой пойти. Куда ты — туда и я.