Тридцать семь лет Тамара Ивановна переводила с немецкого только инструкции к станкам и патенты на химические соединения. Деталь А соединяется с деталью Б посредством крепёжного элемента В. Этот язык она знала в совершенстве: его синтаксис, его страсть к существительным и его полное равнодушие к человеку. Муж её, Геннадий, инженер-конструктор, однажды прочитал один из её переводов и бросил листки на стол: «Ты переводишь мёртвое». Тамара Ивановна убрала листки в папку. Геннадий был прав.

Дочь Лена уехала в Берлин в девяносто восьмом. Ей было двадцать два года, она взяла с собой один чемодан и немецкий язык, который Тамара Ивановна вложила в неё на всякий случай ещё в детстве. Первые годы Лена звонила часто, потом — по воскресеньям, и в этих воскресных звонках Тамара Ивановна слышала, как русский язык постепенно становится для дочери иностранным, требует усилий и напоминает ключ, которым давно не пользовались и который туго входит в замок.

Геннадий перенёс инфаркт полгода назад. Тихо, без предупреждения, как делал всё в своей жизни. Три недели каждый день Тамара Ивановна ездила в больницу, привозила термос с супом, сидела у кровати, пока он спал, и переводила прямо там, в больничном коридоре, инструкцию к промышленному фильтру. Деталь А соединяется с деталью Б. Работа не ждала.

Мужа выписали домой, он вернулся снова на работу, и жизнь сомкнулась над инфарктом, как вода над брошенным камнем. По вечерам они пили чай: Геннадий читал новости, Тамара Ивановна правила перевод, чайник остывал.

Лена прилетела в марте, на несколько дней. Она привезла с собой запах чужого города, странного кофе, влажного камня и парфюма, которого Тамара Ивановна не знала. За двадцать лет Лена изменилась: та же дочь, но с другим центром тяжести, с другим способом входить в комнату. Они пили чай на кухне, и Лена говорила о Берлине, о своей работе в архитектурном бюро, о муже Клаусе, который учит русский по учебнику девяносто второго года и знает слова «товарищ» и «перестройка», но не знает слова «душнила». Тамара Ивановна слушала и думала, что переводит другое, более трудное: жизнь дочери на язык, который ей понятен.

— Мама, вам нужно переехать. Вдвоём. Пока папа ещё в форме.

Тамара Ивановна мешала кашу, которую никто из них не собирался есть.

— Куда переехать?

— Ко мне в Берлин. Там хорошая медицина, хорошие пенсии, я помогу с документами.

— Мы подумаем.

Обе знали, что «мы подумаем» — это конец разговора. Лена помнила с детства: мать так закрывала дверь, не хлопая. Лена уехала, оставив конверт с деньгами и номер телефона немецкого адвоката. Конверт лежал на подоконнике до июня. Тамара Ивановна иногда смотрела на него, когда переводила. Геннадий его не трогал и ни о чём не спрашивал. Они вообще не говорили о том, о чём молчат.

В июне позвонила Лена. Быстро, глотая слова, боясь, что её перебьют, сказала:

— Мама, я беременна.

Тамара Ивановна не обратила внимания, что держит трубку двумя руками. Июньский дождь бил в стекло, на столе лежал немецкий текст про фильтрационные установки, и она думала, что к весне у неё будет внук или внучка, которые будут расти в Берлине и говорить по-немецки и для которых русский язык будет тем, чем немецкий был для Лены в детстве — языком, который дают на всякий случай.

— Поздравляю.

— Мама. Ты рада?

— Да.

— Ты совсем не умеешь разговаривать. — Лена говорила без злости, с усталостью, которая слышалась хуже злости.

Тамара Ивановна опустила трубку, взяла ручку и написала на полях немецкого текста: Ich weiß nicht, wie man das sagt. Я не знаю, как это сказать. Немецкие слова, русская мысль и между ними не существовало перевода.

В августе Геннадий сказал за завтраком, не поднимая глаз от новостей: «Езжай». Билет купили через два дня. Геннадий отвёз её на вокзал, нёс чемодан, и на прощание крепко, коротко, как ставят точку, сжал руку.

Лена встретила её на берлинском вокзале, большая, тяжёлая, с тем же чужим запахом. Они обнялись неловко, словно разучились это делать, и обе притворились, что так и надо. Тамара Ивановна привыкла видеть Клауса на фотографиях хмурым худым блондином, а он оказался высоким рыжеватым с очень внимательными глазами. Он говорил по-русски чётко только три слова: «здравствуйте», «спасибо» и «борщ». Тамара Ивановна заговорила с ним по-немецки, и он уставился на неё с таким искренним изумлением, что она почти улыбнулась.

Квартира у Лены была светлой. Первые дни Тамара Ивановна чувствовала себя переводом самой себя, неточным, с потерями: она то и дело открывала не тот ящик, шла не в ту сторону, здоровалась с соседями чуть громче, чем здесь принято.

Ночью она лежала в маленькой комнате и слышала, как за стеной переговариваются Лена и Клаус. Немецкий язык у них звучал иначе, чем в технических текстах — мягкий, неточный, с провалами, смехом и паузами. Она понимала каждое слово и не понимала ничего.

Утром, за кофе, Тамара Ивановна пыталась улыбаться, но не получалось.

— Ты как спала?

— Хорошо. Я слышала, как вы смеялись.

— Мама. Ты скучала по нам?

Слово существовало. Тамара Ивановна чувствовала его — тяжёлое, неподвижное, но ни в русском, ни в немецком для него не находилось точного перевода.

Лена крепко взяла её за руку. Тамара Ивановна руку не убрала. Клаус варил кофе и напевал себе под нос.