Мне шесть лет, на волосах большой розовый бант из органзы. Я прислоняю ладошки к разогретой солнцем витрине и смотрю на куклу. Кукла эта способна шевелить руками и ногами, у неё длинные ресницы, а ещё к ней прилагается детский чайный сервиз — бело-голубой с крошечными блюдцами. Я смотрю на алые губы, стеклянные глаза, пышное лиловое платье. Как же я мечтаю о ней... Мама оттаскивает меня от витрины, шепчет в ухо: «Ларочка, твой покойный папаша не оставил нам ни копейки. Не смотри на такие игрушки».

Тем же вечером она переступает порог квартиры в новом кожаном плаще. Крутится-вертится возле зеркала. Я удивляюсь: «Мамочка, у тебя новый плащ? У нас появились деньги?» — «Нет, не новый, тебе показалось, Ларочка. Он давно пылился в шкафу. Тебе показалось».

Мне шестнадцать. Я усердно готовлюсь к экзаменам, мечтаю поступать в медицинский вуз на хирурга. Мать стоит за моей спиной и приговаривает: «Лара, ну какой медицинский? Хорошо подумай. В медицинском учиться долго и сложно, с утра до вечера будешь там пропадать, а у нас огород, грядки, нужно лук сажать. Иди в педагогический».

Мне двадцать пять, и я ненавижу свою работу. Ненавижу рыбные котлеты в столовой, их запах и вкус, ненавижу длинный коридор с серой плиткой, бежевые стены, от которых эхом отскакивает цоканье каблуков. Но больше всего ненавижу учеников. Целый класс бестолочей: смотрят в учебники и ковыряют в носу.

«Мам, ты зачем уговорила меня стать педагогом?»

«Ларка, ну ты что говоришь! Я в это не вмешивалась. Тебе показалось!»

Продеваю в уши серёжки, на свидание собираюсь. А у неё то сердце прихватит, то кишечник. Именно в этот день. Год за годом. Плюхается в кресло у телефона: «Ларочка, скорую вызывай! Ларочка, умираю!» Отменяю свидание — ей становится легче:"Ларочка, полегчало. Ларочка, не надо врача! Показалось...«

В тридцать пять решаюсь от неё съехать. Долго храбрости набираюсь, складываю вещи в чемодан, а у самой руки дрожат. Мама оттаскивает меня от порога за локоть, смотрит в глаза и проговаривает: «Лариска, ну зачем тебе чужому дяде за квартиру платить? Только деньги тратить. Давай жить как соседки. Ты в своей комнате, я в своей, полки в холодильнике мы разделим».

Теперь мне сорок, и мы спим в одной комнате, из второй — маленькой — давно пришлось сделать гардеробную. Потому что всю жизнь мать твердила: «Ларочка, денег нет, нет денег, ты что!» На юбилее тёти Зои три костюма сменила, на свадьбе племянника Митьки — четыре. А я в драных колготках хожу. В гостях, чтобы не было видно дырок, ткань между пальцев засовываю и придерживаю. Кисточек для теней нет — на спичку ватку наматываю, слюнявлю и наношу на веки.

Платья маме теперь не нужны. Еле уговариваю накинуть хотя бы халат. Вся наша квартира обклеена стикерами-напоминалками: «Чтобы включить телевизор — нажми на красную кнопку», «Чтобы расправить диван — возьмись за петли и потяни вверх». Самая страшная памятка висит не стене возле окна: там имена и даты тех, кто и когда из родных умер.

Мамино сознание работает точно выключатель, которым балуется ребёнок. Щёлк — ей семьдесят, щёлк — двадцать шесть.

Щёлк, щёлк, щёлк...

«Ларочка, а где Володя? Он что, в магазине?» — спрашивает мать, а Володя, то есть мой папа, умер. Сглатываю и отвечаю: «Да, мам, он в магазине, скоро придёт».

«Ларочка, давай хоть Любовь Петровну позовём в гости, пельменей налепим», — предлагает мама, но Любовь Петровна, наша соседка, умерла три года назад.

«Да, мам, как-нибудь позовём, как-нибудь обязательно».

Щёлк — и мама кидается на меня с кулаками, размазывает по стенам землю из цветочных горшков. Потом я прихожу в школу и ору на бестолочей. Абзалов — два, Огурцова — два, Тихоненко — два.

Галина Альбертовна, преподаватель географии, говорит, что я должна повзрослеть, что обязана взять на себя ответственность за свою жизнь.

«Будет сложно, — повторяет она. — Но начните с малого. Купите колготки. Или платье.

Я фыркаю и ухожу. Я цокаю по длинному коридору квадратными каблуками. Запах рыбных котлет проникает в ноздри, я зажимаю нос. Потом выскальзываю на улицу, приближаюсь к магазину игрушек и покупаю куклу. Назло всем.

Ничего Галина Альбертовна не понимает. Вы все ничего не понимаете!

Пересекаю с куклой под мышкой несколько улиц. Кутаю её в шарф, спасая от ветра. Пластиковый пупс, почти голый и беззащитный. Подхожу ближе к дому, встречаю его. Курьера продуктового магазина. Ощущаю, как сердце пульсирует в запястьях. Оно протиснулось в горло и громко стучит. Так громко, что я боюсь — курьер услышит.

Он давно влюблён в меня, я чувствую. И нахожу знаки. Скидки ко Дню учителя на одних флаерах, скидки ко Дню влюблённых на других... Уверена, что на листовках, которые он приносит с продуктами, есть шифр, послание, и я обязательно его разгадаю.

По вечерам, пока мама спит, приподнимаю длинную ночную сорочку, сажусь на пол и достаю из-под кровати коробку птичьего молока. Внутри флаеры за полгода заказов и мои собственные заметки о курьере. В четверг он таинственно улыбнулся, в пятницу добавил к заказу подарок — брелок в виде собачки, через неделю пожелал хорошего дня.

Думаете, я свихнулась? Вы просто не слышали, как он это сказал!

Может, пригласить курьера на чай? Приготовить вишнёвый пирог?

Я размышляю вслух. Мама стоит сзади и смеётся.

Щёлк — ей семьдесят: «Лариска, да ты что, совсем с дуба рухнула? Он в тебя не влюблён! Тебе показалось!»

Щёлк — ей около тридцати. В глазах темнеет, взгляд становится пустым, рассеянным. Она оглядывается, смотрит на обои, духовку и стол: «Лариса, а где Володя? Он что, ушёл в магазин?»

Я стискиваю зубы и молчу. Мне хочется схватить её за локоть и прошептать: «Мать, тебе показалось! Умер твой Володя! Видишь записку возле окна? Все эти люди мертвы! Тебе на самом деле не двадцать, даже не тридцать. Тебе показалось!»

Но я смотрю на бледное лицо мамы, глубокие морщины на лбу, брови, сведённые к переносице, костлявые пальцы и вспоминаю её колыбельные перед сном. А ещё то, как она обрабатывала зелёнкой мои колени, кипятила простыни и варила на завтрак самую вкусную на свете манную кашу.

«Да, мам, он ушёл в магазин... Мам, а хочешь новую брошь?.. Мам, я люблю тебя. Мам...»