В посёлке Веру встретил только ветер. Сухой и горячий, хотя сентябрь едва начался, он нёс с собой мелкую, как пыль, рыбью чешую, кружил обрывки бумаги и прочий мусор. Автобус уехал, и Вера оказалась в одиночестве на покосившейся остановке с проржавевшей рамкой расписания, в которой зияла пустота.

Посёлок предназначался под затопление. Вера не вникала — какое-то водохранилище или что там ещё. Всем, кто здесь оставался, выдали ключи от новых квартир. Её матери тоже, но, уезжая, та забрала совсем немного вещей. И кое-что, что Вера хотела бы сохранить, просто бросила в старом доме.

Вера пошла по главной улице. Дома здесь стояли мёртвые — с заколоченными окнами, с крышами, где на остатках серой черепицы теперь рос мох, жёлтый и сухой, с палисадниками, полными сорных трав. Кое-где ещё призраками маячили напоминания о прошлой жизни: детская коляска без колёс; почтовый ящик, распахнутый и пустой; занавеска в чьём-то окне, посеревшая от пыли. Вера задержала на ней взгляд и подумала, что хозяева, наверное, уезжали в спешке, а может, посчитали, что вернутся.

Море Вера почувствовала раньше, чем увидела. Воздух повлажнел, ветер переменился, в нём отчётливо слышалась соль. Вера свернула к знакомому спуску, которым когда-то они с отцом бегали купаться, и замерла. Море было на месте. Никуда не ушло, не изменилось, не собиралось подчиняться людским планам. Оно дышало тяжело и ровно, накатывая на берег ленивые волны. Снова и снова.

Вера постояла, глядя на горизонт, где небо встречалось с водой в мутной дымке, и облизнула губы. Вкус соли стал явственным — горьковатым, чуть металлическим и таким привычным.

Лицо отца стёрлось за пятнадцать лет, помнились только глаза, светлые, как выцветшие. Ещё руки — большие, с грубой кожей, всегда пахнущие морем и машинным маслом. Когда отец уходил в рейс, он старался присылать побольше писем — из каждого порта. И Вера хранила их. Хранила и после того, как он не вернулся и письма перестали приходить тоже. Шкатулка с ними всегда ждала её в старом доме, но уезжая, мать почему-то не взяла её с собой. Может, хотела оборвать тонкую, призрачную почти связь с тем, кого море забрало навечно. Вера не винила её, но сама всё ещё желала перебирать пожелтевшую бумагу и вспоминать.

Их старый дом стоял в конце улицы, утопая в разросшихся кустах сирени. Когда-то мать подрезала их каждую весну, любовно формируя крону, а теперь ветви торчали во все стороны, много было сухих, сквозь запылённую листву с трудом угадывался облупившийся и поблекший фасад с тёмными провалами окон.

Вера в нерешительности остановилась у калитки. Петли давно проржавели, и та висела криво, наполовину утонув в песке. Вере пришлось протиснуться в оставшуюся щель. Тропинка заросла так, что её почти не было видно. Высокая трава хлестала по ногам, пачкая джинсы зелёными пятнами, словно обвиняя Веру в том, что она уже давно оставила эти места, оставила море, унеслась в большой город, окружённый со всех сторон равнинами, где не найти ни одной песчаной дюны.

Когда Вера поднялась на крыльцо, доски под ногами прогнулись и жалобно скрипнули. Дверь была прикрыта неплотно и распахнулась с печальным стоном. Внутри гулял ветер, нанесло песка на пол, а ещё едва слышно пахло водорослями.

Вера не задержалась в прихожей, а прошла дальше, сразу в гостиную. Мебели тут почти не осталось, на подоконнике отчего-то стоял горшок с засохшим цветком, в углу сиротливо замер рассохшийся старый комод.

Она подошла прямо к нему, дёрнула — ящики заело, они не захотели открываться, пришлось приложить силу. В первом не было совсем ничего, только одна обгоревшая спичка. Во втором под ворохом старых газет нашлась жестяная коробка от иностранного печенья, которую Вера сразу узнала. Она очень долго нежно им пахла, а по вытесненному на крышке вензелю было приятно водить пальцем. Сейчас рисунок облупился, углы проржавели, и даже на вензеле проступил ржавый пушок.

Вера взяла коробку в руки и сразу поняла, что боится её открыть. Боится, что внутри ждёт пустота. Вдруг письма истлели, рассыпались пылью, как и те пятнадцать лет, что она прожила без отца? Или чернила выцвели, уже не прочесть ни слова, а когда она это увидит, то и память выцветет тоже? Ничего тогда не останется.

Она опустилась на пол, прижимая коробку к груди. Ветер шуршал по крыше, вдали шумело море, и всё это вместе с привкусом соли успокоило настолько, что Вера решилась снять жестяную крышку. Письма были на месте. Много писем, перевязанных выцветшей атласной лентой, которая когда-то была голубой, но теперь стала печально-серой. Конверты пожелтели, уголки обтрепались, открытки потеряли яркость.

Вера с трепетом развязала ленту и взяла первое письмо.

Она повернулась к окну, в надежде, что косой свет позволит проявиться тексту, но буквы превратились в бледные тени. Вера напрягала зрение, пытаясь угадать, что там написано, силясь вспомнить хотя бы одно отцовское письмо, но ничего не вышло.

Слёз по отцу у неё больше не осталось, но тягучая боль захватила настолько, что она прижала ладонь к груди и надолго замерла. Очнулась же от звука.

Шум снаружи нарастал, становился всё отчётливее, и Вера внезапно поняла — это не ветер, это прибой. Море никогда прежде не шумело так близко. Удивлённая, Вера поднялась и, всё ещё сжимая в руке письмо, подошла к окну.

По улице шла волна. Она не сметала дома и не ломала старые заборы, но заполняла всё пространство, поднимаясь выше и выше. Она была прозрачной и чистой, а за ней в отблесках закатного солнца возникали не сегодняшние руины, а то, что Вера помнила с детства. Живое и настоящее.

Волна поднялась высоко и замерла у самого крыльца, точно в раздумье. Она уже была под три метра, и Вера представить себе не могла ничего подобного, но не испугалась, а подошла к двери, распахнула её, как будто собралась пригласить море в дом.

Вера рассматривала волну, силясь разглядеть, что за мир она прячет, когда прямо из воды выступил мужчина. Молодой и высокий, в тельняшке и форменной фуражке. Вера никак не могла рассмотреть лицо, но знала, как это бывает во сне, что перед ней именно отец, не кто-то другой.

Отец остановился в дверном проёме и протянул к Вере ладонь — широкую, с огрубелой кожей, с тёмными полосками въевшегося машинного масла. Точно такой Вера помнила эту руку, а потому шагнула вперёд, не чувствуя под собой ног и не задумавшись.

Сердце забилось быстрее: отец всё ещё жив! Значит, мать не постарела, в посёлке кипит жизнь, море тёплое и чистое, а письма можно читать вслух каждый вечер!

Вера уже почти вцепилась в протянутую руку, но вдруг ощутила исходящий от неё холод. На губах стало солоно, так, что даже защипало. Вера немедленно замерла и подняла голову, вглядываясь в расплывающееся лицо отца. Если она сделает ещё один шаг, то останется здесь навсегда. Никогда не состарится. Никогда не умрёт по-настоящему.

Никогда не будет жить настоящей жизнью.

— Прости, — прошептала Вера.

Отец так и не сказал ни слова, но, кажется, понял.

Огромная волна отступила столь же стремительно, как и пришла. Вода схлынула с улицы, оставляя на асфальте мокрые разводы, рыбью чешую и обрывки водорослей. На крыльце оказалась влажная отцовская фуражка — в солевых разводах и с пожухлым лакированным козырьком.

Вера стояла на пороге, дрожа всем телом. Всё ещё поглядывая, не вернётся ли море, она подобрала фуражку, прижала к груди и заплакала. Впервые за много лет — навзрыд, громко и не стесняясь. Плакала по отцу, по этому дому, по посёлку, который скоро уйдёт под воду, по себе маленькой и верившей в чудеса.

Обратно к шоссе она вышла уже в темноте. Фуражку так и держала в руках, жестяную коробку бросила в рюкзак. На остановке было пусто, по расписанию автобус ожидался только через сорок минут. Вера опустилась на скамейку и оглянулась на посёлок, в котором не было ни света, ни людей, только призраки прошлого.

Вкус соли на губах остался.