Жил-был рыбак.

И ловил он рыбу без удочки.

Да и зачем ему удочка, если рыба и так ловится? Плывёт прямо к нему в руки.

Рыбак ловил на слово. Подходит к реке и говорит:

— Ты моя любовь.

И «любовь» тут же выплывает из воды.

Все рыбы без исключения клевали на это слово.

Вообще это запрещённый способ ловли. После этих слов и плотва, и щука, и толстолобик головы теряют. Рыбы — что с них взять.

Нерка лежит в ведре — и думает о том, какие все дуры: не знают они, кто на самом деле любовь рыбака.

Хариус из соседнего ведра глядит на малахольную Нерку — и жалеет её. Хариус — аристократ. Крылатый, хищный. Чёрный изумруд глаз сверкает на солнце, всё знает эта рыба и про рыбака, и про любовь, и вообще он женат.

Да, у каждого порядочного рыбака должна быть жена рыбака.

Жена. Вот уж кто бы мог вспороть животы всем чешуйчатым и зажарить их. Но она не готовила.

Сидит, бывало, рыбак на берегу и поёт. Это была красивая песня. А рыбы рты открыли и слушают. Откровенная минута называется: рыбак личным делится. Доверяет, значит.

Все рыбы гордились этой душевной близостью, слушали тайны рыбака и дружно вздрагивали в едином рыбьем эпилептическом припадке.

Но песня заканчивалась. И он отпускал всех рыб обратно в реку.

А на следующий день приходил вновь. И снова ловил. И снова отпускал.

А рыбы уже и вовсе не могли жить без его слов.

— Ты моя любовь, — повторял рыбак.

Каждая рыба смотрела на него — и чувствовала, как белый плавательный пузырь-душа переполняется кислородом.

Рыбам, оказывается, необходим кислород. Для лёгкости плавания. Но главное: внутри у них был не просто кислород, а слова рыбака, его тайны.

И вот спрашивается: а зачем рыбам столько знаний?

Пузырь-душа тянет рыб наверх, они больше не хотят на глубину. Рыб манит жизнь. Они в ней теперь кое-что понимают. И уж куда больше тех, кто эту самую жизнь живёт.

В общем, рыбы начали мутировать: стали задавать вопросы, устраивать сцены и петь свои песни. Собственного сочинения. Нужно было как-то избывать слово, данное им рыбаком. 

Песня Нерки была нервной, кровоточащей. У Хариуса были серебряные слова: они мерцали в чёрной воде. Карась пошёл верлибром. Стая корюшек вскладчину писала поэму.

Рыбам казалось, что из воды их вынимает — Бог. И стихи их были, конечно, о нём. И каждая рыба пыталась сообщить, что именно она — любовь рыбака.

Но слова их, печальные и прекрасные, были прозрачны, неразличимы. Таланты морской братии были невидимы для человечества.

Но рыбы продолжали слагать стихи, однако это было уже похоже на соревнование: кто дальше прыгнет. Вода в реке кипела. Шёл литературный процесс.

Вода, водоросли, ил, элодея переплетали каждое слово.

Ходила даже легенда, что некоторые рыбы очеловечивались — и уходили жить на сушу. Меняли точку локации и угол зрения.

Но тут уже — никаких подробностей. На родину они не возвращались. Немая эмиграция. И кто-то решал, что они слишком несчастны, чтобы вернуться обратно (хоть на день) и всё рассказать. А кто-то думал, что невозвращенцы слишком счастливы и в пересказе своего счастья не нуждаются. Может, и так.

Но были в море и нормальные рыбы. Они просто жили. По-своему, по-рыбьему. 

Откладывали потомство и умирали. Становясь кормом — для молоди, азотом — для растений, историей — для рыбаков.

…Воет дремучий ветер, волны бросает под два метра. Одним махом кобальт синий мешает небо и воду.

— Ты моя любовь, — говорит рыбак морю.

Море волнуется.