Соня стояла на автобусной остановке, напряжённо вглядываясь в номера маршруток, которые одна за другой выезжали из-за поворота. Нужную десятку она заметила сразу — юркнула за ржавую металлическую коробку с выгоревшими на солнце буквами «Приморская», дождалась, пока Артём расплатится с водителем, и, сделав вид, будто не заметила его, неспешно пошла к жилому кварталу.

— Сонька! — Артём догнал её в два прыжка, подхватил сумку, обнял за плечи. — Давно ждёшь?

— Напугал, ненормальный! Ну кто ж так делает! Я в «Ленту» ходила, у нас молоко кончилось, а тут ты как раз... Уже шесть, что ли? Вот время летит, — весело затараторила Соня, для убедительности махнув рукой в сторону жёлто-синего супермаркета через дорогу.

Артём недоверчиво посмотрел на пакет молока, сиротливо болтавшийся в безразмерной Сониной сумке, вздохнул:

— Слушай, ну ты врать совсем не умеешь... Зоя Юрьевна опять у подъезда дежурит, да?

Соня сникла, опустила взгляд и молча беспомощно уткнулась лбом ему в грудь. Артём раздражённо отстранился, нахмурился:

— Соня! Ты серьёзно? Получается, из-за этой чокнутой ты теперь вообще не будешь одна домой ходить? Мы же это уже обсуждали! Когда твоя смена закончилась — час назад, два?

— Сорок минут... Ну не ругайся, пожалуйста. Лето, погода хорошая, и я люблю тебя ждать — ты же знаешь... Чувствуешь, как полынью пахнет? Не надышаться... — Соня взяла Артёма за руку, приподнялась на цыпочках, заглянула в глаза. — Я соскучилась...

— Ладно, сам поговорю с этой бабкой, чтобы отстала от тебя, — проворчал Артём, немного сбавив тон. — Я тоже соскучился, у меня такой день сегодня был...

— Не надо, прошу, пообещай, что не будешь, — испуганно перебила Соня и сжала его пальцы так, что костяшки побелели. — Мне жалко её, и я виновата... знаю.

— Тебе её жалко? — Артём моментально взвился, выдёргивая руку. — Мне иногда кажется, что ты святая, Соня, честное слово. И в чём ты виновата, скажи пожалуйста? В том, что от неё муж пятьдесят лет назад ушёл к портовой певичке, как она говорит, с солнцем в волосах? Или в том, что у неё крыша поехала, и все рыжие теперь на одно лицо?

— Мне её жалко, Артём, — тихо, но настойчиво повторила Соня. — Она такая... — девушка замешкалась, подбирая слово, неуверенно протянула: — старая... Она же его пятьдесят лет ждёт... Ты вот смог бы столько?

— Как хочешь, — сдался парень. — Но если я ещё раз услышу, что она несёт, то...

— Артём, — перебила Соня, — а как думаешь, каково это быть старым? Страшно или нет?

— Эй, ты что это? — Артём опешил. — Ну и разговоры. Точно говорят, странная ты у меня, — засмеялся, прижал девушку к себе, поцеловал в макушку. — Рано или поздно все состаримся. Идём домой.

— Ага, все... — пробормотала Соня. — Ладно, как дела на работе?

— Сонька! Ты меня с этой бабкой так разозлила, я же главное забыл! Душа ты моя морская, ну что, готова увидеть Атлантический океан?

Соня резко остановилась, будто налетела на невидимую стеклянную стену, вздрогнула. Ноги свело, густая волна жара прокатилась по позвоночнику, ударила в затылок и расплескалась тупой, пульсирующей болью. Плотный, тяжёлый воздух, вязкий, как сахарный сироп, лип к губам, не давая ни вдохнуть, ни крикнуть. Соня оглохла, она смотрела на Артёма, оживлённо жестикулирующего как в немом кино, и думала о том, какие у него красивые длинные пальцы. Она раньше считала, что такие пальцы бывают только у музыкантов или художников, а оказалось, что и у программистов тоже... Ещё о том, какой он родной и тёплый. И что с того самого дня, как он подал заявку на грант в Массачусетский технологический, она начала чувствовать по утрам солёный запах чужого холодного ветра и знала, что его выберут. А ещё о том, что она обещала себе никогда ему не петь.

— Соня! Ты меня вообще слушаешь? Ты что, не счастлива? — голос Артёма хлестнул Соню по лицу, выводя из оцепенения. Мир рванулся, закрутился, обрушился звуками и красками — большой, громкий, страшный.

— Я счастлива. За тебя. Очень. Но я не поеду.

* * *

Три недели до отъезда Артёма они то мирились, то ссорились. Он уговаривал, умолял, злился. Она молчала, рисовала волны на обоях, пыталась объяснить, что если поедет, то станет совсем другой, никому не нужной Соней. Что её место здесь и что нельзя оставить работу. Он крутил пальцем у виска, уверял, что в порту уж как-нибудь найдут другого диспетчера. Она пряталась, закрывала лицо руками, шептала, что кроме неё некому провожать корабли. Что капитаны непременно собьются с пути, а она умрёт без своего якоря. Он кричал, что ей нужен психолог, а лучше — психиатр, и что мечтал о Бостоне с детства. Она улыбалась, гладила его небритые щёки, говорила, что отпускает и что всё будет хорошо, а по ночам дрожала, прижималась к нему всем телом, старалась согреться, как раньше. Не получалось.

Наконец, Артём собрал чемодан, сходил на балкон покурить, вернулся. Посмотрел на Соню холодными чужими глазами, скользнул губами по лбу и, не прощаясь, вышел. Двери старого лифта равнодушно скрипнули. Соня села у порога, обхватила руками коленки и, закрыв глаза, тихонько заскулила.

* * *

Соня сбежала вниз по лестнице, провалилась каблуком в выбоину у самой двери подъезда и, пытаясь удержать равновесие, налетела на грузную мягкую фигуру в цветастом сарафане.

— Ты! — Зоя Юрьевна попыталась оттолкнуть Соню, но та, словно обнимая, отчаянно вцепилась ей в плечи.

— Ведьма проклятая, не прикасайся ко мне, отродье, прочь пошла, прочь! — заверещала пожилая женщина.

Соня повисла у неё на груди, уткнувшись носом в тёплую ткань, содрогнулась и вдруг разрыдалась по-детски горько и жалобно.

— Ты чего делаешь, перестань, ну! Да что ж такое... — Зоя Юрьевна беспомощно заозиралась в поисках подмоги, но во дворе никого не было, кроме стайки воробьёв, копошившихся в пыли у бордюра. Наконец, не выдержала, и робко обхватив Соню дрожащими руками, тоже заплакала:

— Он ведь был счастлив с тобой, да? Признайся, девочка, счастлив?

— Простите меня, — Соня всхлипнула, — простите, я, правда, не умею по-другому. Совсем не умею.

Она глубоко вздохнула, бережно опустила руки ошеломлённой соседки, поцеловала её в морщинистую щёку и побежала в сторону вокзала.

* * *

Соня ворвалась на платформу, на бегу одной рукой выдёргивая серебристую заколку из тугого пучка волос. В янтарных прядях вспыхнули закатные блики, острая шпилька выскользнула из ладони, блеснула на рельсах. В глазах у Сони разлилось море, за спиной раскрылись тяжёлые тёмные крылья, в горле забурлила древняя магия. Хищные птичьи когти изнутри вспороли кожу ладоней. Серые стены вокзала качнулись, расплылись мутными, грязными пятнами, острые лезвия угольно-чёрных скал вонзились в небо. Ветер полоснул по щеке ледяными колючими брызгами, тревожно заголосили вечно голодные чайки... Соня вздохнула, впуская в себя два мира — словно со стороны услышав собственный голос.

Спешащие по своим делам люди на перроне с удивлением оборачивались на странную заплаканную девушку со взглядом старухи, которая негромко пела вслед уходящему поезду:

— Возвращайся, Артём.