Тридцатое декабря. Мне девять. Я наряжала крошечную ёлочку на подоконнике. В зале стояла большая, но в этом году мне позволили нарядить свою. На ней разноцветные шарики, мишура и коняшка с всадником в красном мундире. Этого коняшку ещё утром принёс отец. От него пахло морозом, мандаринами и чем-то приторно-горьким, тяжёлым. Отец был весел и постоянно смеялся, а вот мама, наоборот, ходила хмурая, как туча, и гремела посудой.

Когда в нашем доме гремела посуда, я закрывалась в комнате и сидела тихо-тихо, чтобы не попадаться: знала, если мама злится, лучше сидеть мышкой. Но сегодня это меня не расстраивало, ведь у меня стояла ёлка, которую я могла нарядить сама.

Когда я повесила последний синий шарик и отошла подальше, чтобы полюбоваться проделанной работой, с кухни донёсся мамин крик. Я с ужасом осознала, что оставила на столе альбом с рисунками и он чем-то помешал маме.

За дверью послышались тяжёлые шаги. От их грохота пол под ногами слегка вибрировал, и я сжалась, чувствуя жар вперемешку с холодом. Дверь резко открылась, и на пороге появилась мама с красным лицом и такими большими глазами, что легко заменили бы ёлочные шары. В её руке лежал мой альбом, скрученный в трубочку.

— Опять вещи везде раскидываешь? Сколько раз тебе повторять — убирай за собой!

Каждое слово будто вколачивало меня в пол.

— Я просто забыла альбом, — прошептала я.

— Забыла альбом! — писклявым голосом передразнила мама и швырнула в меня альбомом. Тугая трубочка развернулась в полёте и, лишь слегка зацепив мою ногу, шлёпнулась на пол.

Я нагнулась поднять альбом и увидела, как мама распахнула дверцы моего шкафа. Жар поднялся от рук к ушам и кипятком залил затылок.

— Опять всё кувырком! Я же просила тебя убрать вещи! Бездельница! Тебе ничего нельзя поручить! Бестолковая!

Я хотела ответить, что сейчас же всё уберу, но не успела. С полок, как подбитые птицы, посыпались мои вещи: игрушки, книги, блокноты с рисунками. Листочки мялись, карандаши разлетались веером, крошились мои поделки.

Я тогда не плакала, просто стояла у кровати с альбомом в руках и смотрела в пол. Знала — плакать нельзя, спорить тоже. Единственный способ переждать бурю — спрятаться от неё. Так я всегда и делала.

Потом пришёл отец, начал кричать: «Хватит!» Пытался маму увести, но она стала вопить ещё громче и ещё сильнее швырять вещи. В какой-то момент её гнев настиг мою ёлочку на подоконнике. Ёлочка покачнулась и свалилась на пол. Звон, с которым разбились игрушки, был тихий, похожий больше на хруст. Крошечные осколки брызгами разлетелись в разные стороны.

В горле встал и быстро начал расти противный ком. Альбом в руках вдруг стал влажным и скользким. Зубы во рту тихонько скрипели. Я не хотела плакать, поэтому просто задержала дыхание. Когда мама ушла, папа поднял упавшую ёлку и вернул её на подоконник. Кособокая и почти голая, она стояла на прежнем месте. Теперь на ней не было коняшки, только блестящие скрепки и один синий шарик на ветке.

Шарик сверкал. В нём отражалась моя комната — искажённая и такая маленькая. В этой комнате с альбомом в руке стояла я, такая же маленькая и кривая. Едва дыша, я протянула руку к шарику и тронула его пальцем. Он качнулся, почти сорвался с ветки, но выстоял.

— Держись, — прошептала я, сама не зная зачем это говорю. — Ты молодец.