Зимние дежурства Семён особенно не любил. Солнце вставало поздно — привыкло жить по московскому времени. В синей темноте остановки скучали разбитая и замёрзшая банка солёных помидоров, отрывные листки объявлений, плевки и окурки. Отдуваясь чёрным дымом, с горки спустился автобус. Семён поправил лямки рюкзака, взобрался по подножке на заднюю площадку, сел у окна. Ехать нужно было до конечной.

Автобус тащился через весь город — сначала вдоль, потом немного поперёк. Жилые кварталы теснились между оврагами, и чем дальше от центра, тем старше и беднее становились дома, тем больше среди них попадалось бывших дачных посёлков и жестяных гаражных кооперативов. На юге, за блестящей лентой канала, торчали промышленные вышки и трубы: химзавод, нефтедобыча, теплоэлектростанция.

Семён зевнул не прикрывая рта. Время перевели почти два месяца назад, но он всё никак не мог переучиться: по выходным спал до десяти, не выходил из дома заманчиво светлыми вечерами. Может быть, к лету станет легче?

На дороге к части его встретили собаки: чёрный кучерявый Пират, хромоногий Джульбарс и пегий тёзка Семён Семёныч, старик со слезящимися глазами. Псы крутились под ногами и прыгали, оставляя мокрые пятна от лап на форменных брюках. Семён потрепал их мягкие морды. Он хотел бы завести собаку, но кто будет с ней гулять, пока он на сутках? А если вызовут из резерва?

Из окна помахала Оля, диспетчерша. Семён отряхнул берцы от снега, прошёл по коридору, здороваясь с пожарными из своего и предыдущего караула. До пересменки оставался час.

На кухне Семён столкнулся с водителем автоцистерны Николаичем, похожим на бульдога мужичком под пятьдесят — предпенсионного по меркам МЧС возраста. Тот пытался уместить на полке холодильника крупный чёрный свёрток. Семён выгрузил из рюкзака банку с супом и сосиски и с любопытством стал наблюдать за мучениями Николаича.

— Что у тебя там?

— А вот... — Николаич раскрыл пакет.

Семён заглянул в черноту. В пакете лежала курица — рыжая, с бледным гребнем и скрюченными лапами. Она казалась не мёртвой, а будто ненастоящей — тяжёлым реалистичным чучелом из перьев и опилок.

— За ночь замёрзла. Зашёл с утра в сарай — а она лежит.

Николаич жил в частном доме на соседней улице.

— Ну и куда её теперь? В холодильник не лезет, в шкафу — завоняет.

— Где-нибудь в гараже, поближе к воротам, — предложил Семён.

Николаич потёр подбородок.

— Вариант, вариант...

Между пересменкой и отработкой нормативов — час учёбы. В классе — длинной комнате с рядами столов — Семёна разморило. Он почти не слушал, о чём говорит Алексей Васильевич, их начкар. Убаюкивающе жужжала лампа. Вдруг интонация лекции изменилась. Сначала в неё ворвался глухой посторонний голос. Потом Алексей Васильевич что-то строго спросил. Семён открыл глаза.

— ...молчите? Я спрашиваю — что это такое? Курица в гараже! Сама залетела, что ли? Что за цирк!

Алексей Васильевич шагал от двери до окна — вдоль громоздких парт, вдоль доски в меловых разводах, вдоль пожелтевших плакатов по противопожарной профилактике. Потревоженная его движением вздрагивала занавеска.

Семён посмотрел на Николаича. Тот сидел в первом ряду, так что его лица Семён увидеть не мог, но шея над воротничком стала удивительного цвета — иссиня-красного, как крепко заваренный каркаде.

— Лексей Васильич! Это моя... по ходу, — севшим голосом сказал Николаич.

Алексей Васильевич остановился.

— Чтоб через пять минут её там не было!

Занятие, конечно же, было сорвано — всем хотелось посмотреть на ловлю курицы. Даже дневальный отлучился со своего поста, а Оля распахнула окошко между гаражом и диспетчерской.

— Я сам! — отказался от помощи Николаич. — А то с вашими ручищами...

Семён привалился к тёплой стене. Тревожно кудахтая, курица металась от автоцистерны к автолестнице, а Николаич бегал за ней, бормоча:

— Да куда ты, дурочка, да моя ты маленькая, стой... Ты, значит, просто застыла, а теперь оттаяла, да ты ж моя хорошая...

Сквозь смех прорезался телефонный звонок. Николаич замер с курицей в руках, когда Оля высунулась из окошка и крикнула:

— Нефтеперегонный, четвёртый номер!

Семён вернулся в часть, оделся. Было слышно, как за стеной Оля ругается:

— ...Да куда мне этого крокодила? Пусть с вами едет на вызов! Ну и что! Я, может, кур вообще боюсь!

Николаич негромко отвечал. Семён надел шлем, и их разговор растворился в прочем шуме.

Нефть, когда горит, ревёт — гулко и грозно. Поэтому Семён сначала услышал пожар, а потом увидел: гигантский столб пламени до зимнего ватного неба, разлитую вокруг нефть, пену — караул из соседнего района приехал раньше, — красные пожарные машины, совсем крохотные на фоне чёрного дыма.

— Автомобиль на гидрант! Сень, рукавную линию на позицию!

Подсоединили три ствола на тушение. Семён замер по колено в ледяной пене. Рядом что-то хлопнуло. Уже потом он узнал: трубопровод взорвался. А тогда не увидел ничего, кроме пламени, которое вырывалось из трубы, как из драконьей пасти. Очнулся Семён в лотке с нефтью, по-прежнему сжимая рукав в застывших на морозе крагах. Воздух вокруг дрожал и сгущался.

Вытащил его сам Алексей Васильевич.

— Ну Сеня, ну счастливчик!

Семён обернулся — участок возле гидранта, где он стоял, накрыло огнём, и рыжие искры, как перья, разлетались в стороны.

Куртка от нефти слиплась намертво, застёжки-карабины срубили топором, когда вернулись в часть. Курица дождалась Николаича и даже снесла яйцо на деревянный пол диспетчерской. Отмытое от грязи и помёта, оно лежало на столе, рядом с телефоном.

— Не простое, а золотое, — пошутила Оля.

Когда Семён подошёл к остановке, уже стемнело. Нет, всё-таки зимние дежурства он особенно не любил.