Работала плита и бубнил в комнате телевизор. Пахло горьким и горячим — мама варила удобрение. Она стояла ко мне спиной, но я чувствовала, что ей хочется о чëм-то поговорить. В такие моменты мама всегда чуть сводила лопатки и выпрямляла спину, как будто сейчас оторвëтся от пола и взлетит.

Я стояла на пороге. Ждала. Наконец, она обернулась. Улыбнулась смущëнно, скомкала полотенце, потом разгладила его, повесила на ручку духовки.

— Я хочу, — голос еë чуть дрогнул,, — хочу с тобой поговорить, — продолжила она, подходя к подоконнику. Провела по бархатцам рукой. Выглянула в окно, потом крикнула в сторону гостиной. — Синенький, иди сюда, я хочу рассказать нашу новость. Радостную. — И улыбнулась.

«Настурции уже зацвели, быстро так», — подумала я. Другие мысли не лезли в голову. Наоборот. Это из меня что-то лезло, как надоедливый плющ под крышу. Но я только сжимала кулаки и представляла, будто я одновременно здесь и где-то там, далеко, в своей комнате под одеялом.

В кухню вошëл папа. Глаза у него были счастливые. Он сел за стол. Я тоже. Потом перевела взгляд на часы, стала отсчитывать секунды.

— Ростки взошли. Мы решили подарить тебе баклажанчик. — Папа молчит, оборачивается на часы, чуть улыбается. У мамы на ресницах росинки-капельки. — Он пока ещё совсем маленький, но скоро он вырастет и станет твоим самым лучшим другом. Ты рада?

Я? Не рада. Я не удержалась в этот раз, специально спрятала его в ванной, под колпаком. Надеялась, что семечко сгниëт вместе с теми бумагами. А оно взошло.

Отрываюсь от стола, бегу в свою комнату. На кухне тихо. Даже телевизор больше не работает, не помню, когда его выключили. Кидаю вещи в сумку. Выбегаю из дома.

В подъезде темно и сыро. Звонит подруга, говорит, чтобы я приезжала к ней ночевать. Мы постоянно смеëмся: у нас мысли одинаковые. Но сейчас мне не весело. Всë вокруг сливается в единое полотнище с серо-белыми неуклюжими стежками. Сначала было метро или автобус? Не помню.

Очнулась я на одном из перекрëстков. Машины гудят, в конце улицы авария. Мимо меня проходит девушка с подросшим ростком в сумке. Я слышала, что до эмансипации, женщины во время созревания ростка сидели дома, а сейчас многие даже на работу с ними ходят.

Меня вот никто не ждал и на работу с собой не брал. Я узнала об этом несколько лет назад. Мы с Кейлетс искали дома секретную комнату с сокровищами, а нашли странные бумаги.

Там говорилось, что мама — мой опекун. И что меня нашли на капустной грядке — там, где оставляют ненужные, неудачные ростки. Откуда меня и забрала моя мама. Мама, которая все эти годы очень хотела, но никак не могла завести собственный росток. И я должна была додуматься до этого раньше: прочитать научные статьи, выяснить, что все брошенные ростки становятся капустой. Сопоставить. А не убеждать себя каждое утро, что, кажется, у меня наконец немного посинела кожа.

Зато теперь росток у неë появился. А я будто так и осталась на той грядке. Так и не сказала ей, что всë знаю.

Уже сидя на диване в комнате у подруги, я услышала, как тëтя Рокамболь говорит по телефону: «Да, она у нас... не волнуйся... всë в порядке... Я передам».

Спустя несколько минут послышался лëгкий стук. В дверном проёме появилась голова с причëской-пальмочкой, и тëтя мягко сказала:

— Милая, твоя мама просила передать, что любит тебя и очень ждëт, но ты можешь остаться у нас на сколько захочешь, она не торопит тебя.

Киваю, улыбаюсь так, что сводит щëки. Лишь дверь закрывается, я заворачиваюсь в пледик и ложусь рядом с Кейлетс.

— Не знаю, что дальше делать. Как ты думаешь?

— Поговори с ней.

— Я спрятала его в ванной, под колпаком, далеко от света. Совсем далеко. Почти.

Не получается признаться, что я всë-таки выносила его иногда погреться на подоконнике.

— Поговори с ней.

Следующие несколько дней я лежала в кровати и смотрела в потолок.

Возвращаюсь домой через неделю ещё более растерянной и совершенно вымотанной. Забираюсь к маме под одеяло.

И вот мы лежим с мамой на кровати. Молчим, а рядом росток. Он уже совсем не похож на тот бледно-жёлтый крошечный носик, скорее на ребëнка. Он и на меня чем-то похож. Только всë ещё зеленоватый. Я слышала, что дети в первые месяцы такие и есть, только потом они белеют. Или темнеют до фиолетово-сиреневого, как мама с папой.

— Мам, ну почему я не... Почему не...

— Прости, что не поговорила с тобой об этом сразу. Я хочу, чтобы ты знала: ты моя самая красивая курчавая девочка с самыми прелестными глазками — луговыми сердечниками. А всë остальное не имеет значения. Мы с тобой одного хлоропласта, как в «Маугли», помнишь? Просто ты такая торопыга у меня, что случайно перепутала грядки и родилась не на той. Ты — моя.

Она крепко обнимает меня, целует в лоб. Вся блузка у мамы в моей пасоке.

Росток дотрагивается до меня своей крохотной ручкой, смотрит мне в глаза. И кажется, что теперь-то мы точно все в одном палисаднике, на одной грядке. Я, мама, папа, росток и куча настурций и бархатцев.