Вечно Женя закрывала балконную дверь неплотно. Пури оставалось только поддеть её лапой, скользнуть в щель, на секунду истаяв в рыжий дым, — и вынырнуть напротив сушилки, увешанной майками, полотенцами и носками. Одним прыжком Пури взлетал на перила и шёл по ним легко и изящно, рыжея округло и пышно в оконном стекле.

На углу балкона был горшок, в котором ничего не росло. Женя часто говорила, что купит туда герань. Пури соглашался, ему было бы приятно выкопать и сбросить какое-нибудь растение.

Он залезал в горшок, подбирал под себя лапы, чтоб не мёрзли, и оседал, превращаясь нижней частью в пушистый суп. Верхняя часть Пури не утрачивала формы, оставалась внимательной и зоркой, уши улавливали незнакомые голоса, звонки домофонов, скрип качелей, лай и смех, и за ними — иссохший шёпот деревьев.

Из столовой на углу пахло мясом.

У этой столовой часто собирались коты, утром и вечером их обильно кормили, и они, перемазанные жиром, довольные, поглядывали на Пури с превосходством и грубо задирали хвосты. Потом забирались на капоты машин и мылись, подставив гибкие спины солнцу. Балкон был на втором этаже, и, глядя на этих котов, чья жизнь была так непохожа на его собственную, Пури думал о мгновенности прыжка, который отделял его от путешествия. Он видел себя на асфальте, ловко снующим меж человеческих ног. Видел, как выхватывает кусочек рыбы из круассана вон того огромного парня в шарфе. Видел, как подходит к серым котам и выгибает спину, и страшно, восхитительно орёт, так орёт, как не орал никогда.

От одной этой мысли как-то колко становилось, щекотно, весело.

Трудность была в Жене, которая любила Пури, в доме, полном предметов для сбрасывания, и в корме французского производства, к которому Пури испытывал большую слабость (как и к его упаковке: она отлично шелестела). Но в первую очередь в Жене и всех её признаниях. «Зайчонок мой, как же я тебя люблю» — что-то в таком духе она лепетала по сто раз на дню, покрывая Пури поцелуями.

Пури, конечно, был не заяц, а кот. Но Женя совершенно не разбиралась в видах живых существ, часто она спрашивала у Пури: «А кто это тут такой красивый? Может быть, это тигр?» И Пури раздувался, наливался до звонкой упругости самодовольством, ещё круглее становилась округлость, ещё рыжее рыжина. Целыми днями Женя сидела с ноутбуком на коленях. Пури подходил, смотрел. Однажды из любопытства — он был жаден до сенсорных впечатлений — куснул за уголок, но Женя легонько шлёпнула его по носу и погрозила пальцем. И тут же погладила. Она была деликатной, чуткой. Любила хлебать чай и глотать таблетки, которые Пури предпочёл бы сбросить.

Иногда Женя замирала у окна и долго, неподвижно смотрела куда-то в просвет между домами. Пури становилось жаль её. По вечерам он забирался на Женю и мурчал. В окне было темно. Женя засыпала.

Что ей снилось?

Пури снились птицы над крышами. Жёлтые осколки луны в окнах. Запах сырой земли.

До самых сумерек Пури оставался на балконе, жмурился, вздрагивал, мечтая о кустах и подвалах, о бешеном беге неведомо куда, о подземном копошении чего-то нежного и смешного, юркого и соблазнительного. Что это?

Да, что-то звало Пури. Даже Женя не могла его удержать. Пусть он погибнет, пусть его укусит собака — но он успеет насладиться меховым и нежным вкусом настоящей жизни, той, о которой поют пьяные от страсти дворовые коты ветреным мартом.

И Пури выбрал на асфальте место для приземления, привстал, чувствуя тугую силу в лапах. Если бы только люди не сновали туда-сюда, в последний момент загораживая ему обзор. Если бы не ругались, не отвлекали криками соседи. Если бы не пахло так настойчиво странной человеческой едой, немножко собакой, а поверх всего этого — грозным ноябрьским полнолунием.

Вдруг за стеной Женя позвала тревожно: «Пури? Зайчонок, ты где?» Пури вздрогнул. Сейчас или никогда. Ну!

Но налетел ветер, поднял на Пури шерсть, сбил тонкие пространственные настройки усов. Но зашелестела упаковка французского корма. «Пури?» — снова позвала Женя, жалобно, как потерянный котёнок.

И Пури сдался. Сорвался со своего насеста, как носок с сушилки, мелькнул рыжим дымом по балконному полу и растаял в тёплом полумраке квартиры.

А улица осталась.

Стемнело, потянуло снегом. Небо пошло звёздами, будто кто-то рассыпал над крышами соль. В глянцевой черноте одного из окон повисла толстощёкая луна. По подвалам, под лестницами, во всех углах и углублениях вселенной клубились коты. Крепко обняв себя хвостами, сохраняя плотность и тепло, они слушали сквозь сны далёкий собачий лай и тишину звёзд.