Это случилось в московском метро, на высоте ниже уровня моря, спустя двадцать три минуты после полуночи, в ночь с четверга на пятницу, именно тогда, когда всем спящим мира сего обычно снятся вещие сны. Они столкнулись друг с другом внезапно, непредсказуемо, хаотично, и совсем друг для друга не обязательно. Он возвращался домой с шумной вечеринки по случаю новоселья своего лучшего друга, она ехала из парка в свою мастерскую с объёмным рюкзаком на плечах. Он был устал и растерян, она — взлохмачена и бодра. Он был в шапочке, такой, как носят все операторы, она — в абсолютно промокшем от июньского дождя летнем коричневом пальто. Его тело лениво шагало в сторону платформы, а глаза стремились как можно скорее закрыться, её же тело, напротив, было открыто любому из возможных событий, а взгляд широко распахнут и повторял самый живой интерес ребёнка. Они не знали о существовании друг друга до этой самой минуты, никогда не пересекались ни в этом, ни в другом городе, не оказывались вместе ни на одной улице, ни в одном баре, ни в общей очереди в магазине; они не попадали случайно друг к другу в кадр, не покупали билет на один самолёт, не подрезали друг друга на перекрёстке. Они никогда не думали и не мечтали друг о друге, не желали совместного отдыха, не молились о взаимном здоровье, не испытывали друг к другу ни взаимный интерес, ни взаимную ненависть, не обращались друг к другу на «вы», и уж конечно, разумеется, никогда не переходили на «ты», пусть даже и в чужих воспоминаниях. Их не связывал самый случайный конфликт, бытовой курьёз или современный дискурс, не связывал ни общий друг, ни шесть рукопожатий. Они были так же равно удалены друг от друга, как бывают удалены те самые точки внутри того самого треугольника. Иначе говоря, их связывало друг с другом абсолютное ничто, отсутствие пересечений, параллельность прямых. Они были чужими, абсолютно чужими и незнакомыми друг другу людьми.

При такой рядовой для большого города разобщённости и минимальной вероятности столкнуться, именно сегодня, спустя почти половину часа от начала нового дня они и встретились. Встретились, потому что оба опаздывали на последний поезд из центра, встретились, потому что кто-то мог бы сказать, что им суждено было встретиться, встретились, потому что оба были к этому абсолютно не готовы. Встретились именно теперь, сегодня, как раз только потому что вчера она дочитала «Божественную комедию», а он в одиннадцатый раз за месяц вслух произнёс «чудес не бывает» и дважды пошутил «бог умер». В общем, да, они встретились.

Как это было. Ничего выдающегося, ничего из ряда вон, ничего фантастического. Она упала на перроне прямо перед ним на одно из своих изящных колен, нелепо запутавшись в собственной юбке. Упала так, словно хотела сделать ему предложение сердца. Упала так, как падают на колени посредственные артисты немого кино, так, будто в широком жесте мольбы о прощении она ставит на кон и своё имение, и всю свою жизнь, так, будто она никогда не думала о последствиях подобных падений для своих колен. Колени её, впрочем, и без того всегда были отмечены свежими синяками, так что да, о последствиях она точно не думала. Пока она падала, ещё не зная, что уже с секунды на секунду впервые встретится взглядом с ним, из её открытого рюкзака, словно в рапиде, выпадали и, слегка задерживаясь в воздухе, рассыпались по платформе переплетённые ветки деревьев, охапки сухих листьев, свежесрезанные полевые цветы, зелёный мох и даже пара фактурных камней. Вся эта сцена длилась едва ли больше трёх-четырёх секунд, однако он впоследствии запомнил её как довольно продолжительный эпизод, к перемотке которого он часто возвращался в памяти, будто беспокоясь, что когда-нибудь забудет его совсем. Пока он запоминал её, она чувствовала. Она встретилась с ним взглядом, и именно в этот момент в её жизни начался нулевой отсчёт. Как будто именно в этот момент вулканическим извержением здесь же зародилась новая для неё вселенная. Как будто именно в этот момент в её жизни до тла догорела старая матрица, а взамен неё где-то в Мумбаи открылся новый магазин с булочками. «Точка сборки», — так потом она будет описывать эту сцену. «Точка разборки», — так будет называть её он.

Что было потом. С этого момента и потом начались они. Он подхватил её в полупадении настолько молниеносным, словно заранее отрепетированным жестом, что сам не ожидал от себя подобной хореографии. Судьбоносной хореографии, как сказали бы их потомки, если бы они у них были. Она оказалась в его руках, их тела познакомились. Он не знал, что впечатлило его тогда больше: её огромные синие глаза, в которых, как написали бы графоманы двадцатого века, запросто «можно утонуть», или парящий над её головой нимб из сухих листьев и веток, словно рифмующий сразу всю живопись прерафаэлитов одновременно. «Она хороша», — так он подумал. «Он хорош», — так подумала она.

Вот и всё. Ноль точка ноль, ноль точка один, ноль точка два. Началось. Всё теперь у них началось. Где-то на другом конце мира в эту секунду раздался едва различимый и совсем не характерный для этого места монотонный звук. Звук, похожий то ли на посвистывание старых дверей на сквозняке, то ли на отчаянное голодное шипение дикого койота в штате Миссури. Их кровь забурлила, программы перепрошились, настройки сбросились, они теперь были вместе. Он и она теперь были вместе. Теперь они всегда будут вместе, — решили они. Даже если он умрёт, а она переедет в Канаду и родит ребёнка от другого мужчины шесть лет спустя, даже через сто лет они будут вместе, не сговариваясь решили они, потому что тела их, может, и отживут своё, но не их чувства, — так они решили.

И началась любовь. У него и у неё одновременно началась любовь. Та самая любовь, о которой она до этого так часто фантазировала. Та любовь, в которую он до встречи с ней больше не верил. Та любовь, о которой на этой планете всегда очень много разговоров; на планете, на которой они к счастью друг для друга здесь и сейчас оба застряли. У них действительно и по-настоящему, без лишних иллюзий и чужих преувеличений началась любовь; и именно это и есть теперь для них самое важное, — так они для себя решили. Важнее самой этой любви, — сразу решили они, — может быть только память об их любви. Их вечная память о том, как любовь начинается. Может, это и есть самое важное, что на этой планете имеет смысл помнить, — позже твёрдо решили они, — как любовь начинается. И потому момент этот хорошо-хорошо запомнили.

Как они любили. Любили они друг друга упоительно, самоуверенно, до стёртых ночами губ и стоптанных днями пяточек. Любили они друг друга, конечно же, так, как никто до них никогда не любил, и так, как ни в одной книге про это не было написано. Они представляли себя особенными и посвящали друг другу песни. Первые года три они посвящали друг другу песни. Он посвящал ей свои гитарные рифы, она посвящала ему своё мычание в микрофон. Когда она болела, он готовил ей куриный суп. Когда он не справлялся, она находила слова. После смешного у них было грустное. После грустного у них было смешное. У них было всё: общее время, общие друзья, общие шишки, общие оргазмы и одна наивная фантазия об их общем будущем. За свою любовь они прощали и плакали, сдавались и спорили, сердились и хохотали. Однако чаще всего за эту свою любовь они не высыпались, потому что это в их любви было самое для них интересное — не высыпаться вместе. Они, как все, кто только что полюбил, бредили волшебным и формулировали эфемерное, стремились к удовольствию и торговались за время. Они, как все, но как никто, ждали от своей любви событий, хотели от этой своей любви эмоций, жаждали от любви чувств и требовали у любви внимания.

Было по-разному. Однажды она ворвалась к нему ночью с одним презервативом в кармане и банкой мёда в рюкзаке — ему понравилось. Однажды она защищала его от индийской полиции, пока он обливался потом в тени баньяна — ему не понравилось. Однажды она навзрыд рыдала в австрийской библиотеке, пока он обнимал её и говорил, что всё будет хорошо — им всё друг в друге нравилось. Они катались на каяках в похмелье, по ролям читали друг другу сценарии, объедались мороженым, громко спорили о будущем, но редко друг из-за друга тревожились. Им всё друг в друге нравилось.

А потом у них всё поменялось. Абсолютно всё у них потом поменялось. А потом ещё раз поменялось. И ещё раз поменялось. Сначала у них началась драма, после неё у них началась комедия. За комедией всегда снова шла драма, а после драмы на время возвращалась комедия. Драма и комедия — так какое-то время их любовь продолжалась. Бывало, что он и она совсем ничего вдвоём не делали. Бывало, что он и она лежали вдвоём на полу, и ничего между ними не происходило, ничего не чувствовалось. Бывало между ними и так, что их общее время текло, неслось, таяло, они смотрели друг другу в глаза, а кроме них, лежащих в этой вселенной на полу, нигде ничего не происходило. Тогда они называли такие моменты «великое ничего». Иногда они называли их «любимое ничего», а ещё чаще называли их «наше ничего». Вот там, в этом «ничего», их любовь для них жить навсегда и осталась. В этих скобках их некогда общей жизни их любовь и осталась. В этих заметках на полях их любовь осталась. В их общем забвении, между остальными событиями, любовь их осталась. Там, где никто на любовь не смотрит, и там, где никто любовь не ищет — на самом заметном месте.

Вот и всё. Ноль точка ноль, ноль точка один, ноль точка два. Вот и всё. Хлопок, удар по голове, пожар в желудке, истощение, крик, распад. Вспышка, выброс энергии, обратный отсчёт — такие правила на этой планете. Начало и конец — основные правила на этой планете. Их любовь схлопнулась. Любовь задохнулась, любовь утонула, любовь на дно пошла. Не потому что изначально что-то у них не туда повернуло, не потому что он ей неудачно соврал однажды, не потому что она на год от него в чулане «ничего» закрылась. А потому что с началом любой истории, где-то там в будущем, а может, даже в параллельной реальности или даже в параллельном будущем, у этой истории сразу же появляется и её конец, появляется её развязка. Вот и они, от разбитой коленки и нимба из листьев добрались до своей развязки. У них к этому времени было уже полно шишек, полно оргазмов и была минус одна фантазия. Их вместе держала только память о том, как их любовь тогда начиналась. Поэтому всегда важно помнить, как любовь начинается.

Это случилось в московском метро, на высоте ниже уровня моря, спустя двадцать три минуты после полуночи, в ночь с четверга на пятницу. Это случилось ранним утром у подножия горы Фудзи в канун священного синтоистского праздника. Это случилось на тринадцатом этаже самого высокого бизнес-центра Гонконга в последний день аномально жаркого лета. Это случилось в сорок четвёртом году минувшего столетия в небольшой заснеженной деревушке под Варшавой, когда единственным признаком жизни на той земле служило пение редких залётных птиц. Это случилось в соседней от вредного консьержа квартире и случилось в пещере ещё не проснувшегося от зимы медведя. Случилось здесь и там, случилось вчера и сегодня. Кажется, что ничего подобного не было, но это случилось. Кажется, что до нас ничего подобного не было, но это уже случилось.