Мы все в Стране Чудес живём —
В мечтах, в прекрасном сне своём…
Дни гаснут: вянет лето…
Мы-ж всё плывём в потоке том,
В сияньи медля золотом…
Но жизнь — не сон ли это?

Виталий Алексеевич дрогнул. Одеяло было в поту. Он откинул его, похрустел шеей и дотянулся до форточки. Застилать пока не будем, пусть проветрится. Настенные часы показывали пять, значит город ещё спал. Шурша тапками он поспешил на кухню — ловить рассвет и сыпать растворимый кофе из жестяной банки.

Надо же, какой сюжет. На целую сказку тянет. Интересно, к чему снятся шахматы. Наверняка достала бы сонник и всё объяснила бывшая жена.

— Алиса, к чему снятся шахматы?

— Отсутствует подключение к интернету.

На улице было мерзко и снова захотелось курить. Так он и сделал, а других планов на сегодня не было. Он присел на скамейку. Неудобно впивались тесные штаны. Извлёк из куртки пластмассовый чехольчик, готовый в грубых мозолях расколоться, как скорлупка. Из чехольчика — почти невидимые очки для чтения. Достал телефон. Да, хороший повод, она любит такое. На этот раз получится. Виталий Алексеевич начал голосовое:

— Дочь, привет. Представляешь…

Нет, не так, он удалил. Надо как-то чтобы не с бухты-барахты. Опять зажал микрофончик, да так сильно, что телефон скрипнул:

— Дочь, привет! Ты как? Как там твой этот…

Она просила его так не называть. Удаляем. Первоначальная идея — сразу начать с интересного — уже не казалась такой уж плохой.

— Дочь, привет! Представляешь, приснилось сегодня, я не знаю даже, как объяснить, вообще, по-моему. Мне кажется, тебе интересно должно быть, ты в таком разбираешься. Приснились шахматы. И… ну…

Да твою ёпрст. Не скажешь же, что приснилась её мать и она сама, как-то это… ну… скажет «папа опять поплыл». А может, он и поплыл? Виталий Алексеевич подскочил со скамейки, спрятал телефон и, не снимая очков, принялся ходить кругами по парку, перескакивая с плитки на плитку. Вообще говоря, если бы её этот не науськал, то и не нужны были бы никакие голосовые. Мог бы спокойно ездить к ним в гости, как раньше они ездили. Или пусть бы даже к нему приезжали, но к нему они не могут, «тут опасно». Короче, ссытся этот её, да и всё. Вон в том ларьке раньше продавали пиво.

Небо затянуло серым, а ветер стих. Точно ливанёт. В парке почти никого, правильно, что тут ловить. Виталий Алексеевич вспомнил, как выбил в тире максимум очков. Неподалёку здесь раз в сто лет ходит трамвай. Захотелось встать на остановке и дождаться его унылого стука. Дураки-солдаты неровно стригли тополь. Лучше бы спилили его к чертям собачьим, а то летом опять невозможно будет из-за бесконечного пуха.

Это всё совершенно невыносимо.

Захотелось идти по рельсам. Привычку эту, отвечать по чайной ложке, делая вид, что занята, она, конечно же, тоже подхватила от матери. Вечно куда-то мчится, чтобы оставаться на месте.

Расхотелось идти по рельсам, он перебежал, ну ладно — перековылял через дорогу обратно в парк. Надо держаться поближе к дому, а то промокнет до нитки без зонта. Конечно же, это её мать, она спелась с её этим, не удивительно, если ещё что похлеще, она настроила, натравила, оговорила, чтобы теперь родная дочь думала, что у неё есть моральное право отца душить этим бесконечным невыносимым молчанием.

Нельзя так с отцом. У Виталия Алексеевича губы сжались в рубчик. Он выхватил телефон и надавил так, что отслоилась защитная плёнка:

— Мне приснились шахматы, — гаркнул он. — Что это значит? Зря что ли четыре года на мозгоправа училась? Или у этого своего спроси.

Отправить.

Сети не было.