Долгое время мне думалось, что любовь — это тарелка с пирожками: один, поменьше, с капустой — мне. Другой, побольше, с клубничным джемом — Ритке. Третий, гигантский рыбник — Риткиному ухажёру, чтоб он на ней наконец женился. Но оказалось, любовь — совсем другое.

Поняла я это в тот день, когда мама отправила меня за алычой, наказав:

— Софа, берёшь только алычу, что бы там зазывалы не лили в уши, поняла?

Мама у нас фактурой и голосом — адмиральша, большая и грозная. Уж если приказ отдаёт, то словно трубит. И в этот раз она так яро меня окликнула, что я чуть в дверях не застряла. Ритка, конечно, заметила, хихикнула:

— Мусенька, не пугай её, а то все сто кило тут скиснут.

«Мусенька»! Старшая сестрица меня просто бесит иногда. Конечно, ей повезло, она тощая, вёрткая, глазищи такие, что мама говорит:

— Глаза-то приструни!

А я крупная, лицо невразумительное, волос с гулькин нос, ещё и ступни сорок второго размера. Вот Ритка и веселится.

— Софа, что такое? — зашумела мама. — Ты впрямь застряла? Вечно как опахалом по голове!

— Обухом, кажется, — вмешался ухажёр, между прочим, размера тоже немалого.

— Мам, да Ритка просто издевается.

Начавшая было подниматься с кресла мама остановилась на полпути, тяжко вздохнула и опустилась обратно. Она очень сдала со дня смерти папы. Но боевой дух не растеряла. И сейчас повторила:

— Только алычу! Что бы ни подсовывали — кукиш им!

Я кивнула и вышла.

Рыночный бубнёж был слышен за квартал.

— Осади, красивая! — раздалось сбоку.

Поскольку «я» и «красивая» — две вещи несовместные, то я на окрик не обратила внимания. Но, оказалось, комплимент отвесили мне. Как оплеуху. Насмешники.

— Красивая, — а, это Сашка, наш сосед по даче, размахался обеими руками, — подь сюда, есть волшебный предмет для тебя.

Он, конечно, немного остолоп, но интересно же. Я подошла.

На мятой Сашкиной майке болтался переброшенный через плечо поясок.

— Гляди, — тучным шёпотом, распугавшим сонных от жары голубей, начал он, — эта штука бабкой моей зашёптанная. Точно говорю!

Я подумала, что ему, наверно, опохмелиться не на что, и сейчас начнётся сеанс превращения затасканного пояска в живые деньги. И не ошиблась. Но Сашку послушать — одно удовольствие: воображение у него что надо. Да и день не будет уже таким... лысым.

— Слышь, — с ходу подмигнул Сашка, — если его, пояс-то, будешь носить неделю, не снимать, то... худеть станешь. Вот как на духу. День — минус килограмм. Э, а то и два. Другой день — ещё минус. Но не снимать. Точно говорю!

Я взялась двумя пальцами за поясок, подняла и хмыкнула:

— Мне его только на ляжку завязывать, он же короткий.

— Ну, — опять подмигнул Сашка, — на ляжку так на ляжку. Полтинник. А?

Я вспомнила мамин кукиш, сто моих скисших кило и кивнула:

— Идёт!

Спрятав купюру в кулаке и для верности прижав кулак к груди, Сашка выдохнул:

— А вообще зря!

— Что? — я положила поясок в карман.

— Зря ты хочешь похудеть, точно говорю! — он втиснул кулак в грудь так надрывно, что майка треснула.

— Ой, ну не надо.

— Не, правда, чё потом, жену в постели граблями искать?

— А ты жениться на мне собрался? — то ли смеяться, то ли раздражаться, я не знала.

— Почему сразу я-то? Вот Сергей Сергеич как увидит тебя в этом платье, так, может, и женится, точно говорю!

Ах, да, платье: летучее, солнечное, радостное. Сама выбрала и настояла, чтоб купили именно его. Вернее, насидела. Мама мне всё тёмное подсовывает, мол, мой арьергард в тёмном не так выпирает. И тут тётя Доня выкладывает его, летнее, ослепительное! Я даже зажмурилась и крикнула: «Это берём!» Ритка, конечно, хохотать и плечами пожимать: куда мне в жёлтом, буду как стог сена. И мама ей вторит: вон то коричневое, вон то фиолетовое. А я села на землю и молчу. Детский сад, конечно. Мои покрутились, пошептались и ушли. Так до вечера и сидела, тётя Доня меня пирогами подкармливала. Вернулись. Купили.

— Ничего ты, Сашка, не понимаешь. Я в нём, — ласково одёрнула рукав, — как стог выгляжу. А на стогах не женятся.

— Эт ты не понимаешь, — затараторил, а кулак то к уху, то к пузу прикладывает, кусает его там купюра, что ли? — У Сергеича Марья-соседка тоже стог, а он с ней каждый вечер чаи пьёт. И бабка Дуня о какая широкая, тебя пошире! А он её убирать приглашает, за отдельную плату. Может, ему большие бабы нравятся.

— Ага, — усмехнулась я, — он стога коллекционирует.

— Чё? — Сашка вздрогнул. — Пора мне. Бывай. А поясок зашёптанный, точно говорю!

Странное было в тот миг у меня состояние: были бы каблуки на сандалетах — ногой бы топнула. Позволяло бы воспитание — камнем в первое попавшееся окно запустила. А так просто вспомнила про алычу и кукиш и направилась к рынку.

А пришла к дому Сергея Сергеевича.

Постояла, посмотрела на три узкие ступени. Подумала, что ступени-то неудобные, с моим сорок вторым размером тут не посеменишь.

Посмотрела на дверную ручку-скобу. Подумала: надо же, как выковано ажурно; к такой красоте нужна нежная ладонь с тонкими пальчиками.

Пока я рассусоливала, дверь распахнулась, и Сергей Сергеевич пригласил:

— Входите, Софочка!

Мне стало очень неловко и очень жарко, по спине потекло, подмышки поплыли. Я подумала: «Как слюни во рту». И с омерзением представила потные пятна на платье.

— Пойдёмте, — улыбнулся хозяин и протянул мне руку.

Хуже не придумать: мои ладони напрочь отсырели.

— Сама, — я взяла штурмом три ступеньки для Золушки.

— Не разувайтесь, — попросил Сергей Сергеевич. — В такую жару хорошо кваску, да? Впрочем, есть ещё компот из алычи.

«Алыча, — кольнуло в висок, — при чём тут алыча?»

— Нет, спасибо, — мне захотелось то ли домой, то ли пойти в озере утопиться.

— Софочка, у вас всё в порядке? Мама здорова? А Рита скоро под венец?

— А?

Я видела два пути: ретироваться или сказать что-нибудь умное. И сказала:

— Сергей Сергеевич, вот вы умудрённый опытом человек.

— Ух ты, — он откинулся на спинку стула, сцепил сзади руки. Потом расцепил, положил локти на стол.

— Да, так вот... Вот как вы считаете, любовь существует?

Он помолчал. Улыбнулся. Посмотрел как-то издали.

— Софочка, очень неожиданный вопрос, тем более от вас.

— Почему тем более?

— Простите, может, это бестактно. Даже больно. Но ваши родители... Они ведь так друг друга любили и до сих пор любят.

Я сначала его вообще не поняла. Папа же умер пять лет как. Любили. Ну, не знаю: мама сырники всё время пекла, папины любимые. А он пионы ей, помню, часто дарил. И что?

— Так папа умер.

— Знаю. Мы по-соседски общались. Но, Софочка, тут дело такое. Как объяснить? Полагаю, что любовь, она как время. Вот ты входишь в поток, и сколько тебе отмеряно, движешься в нём. Да?

Я кивнула.

— Но с твоей смертью время же не заканчивается. И любовь ваших родителей тоже не закончилась. Вы разве не замечаете?

Я не замечала. Даже придумала про пирожок с капустой.

— То есть, вы думаете... Вы думаете, что мама папу любит прямо как раньше?

— Я думаю, — всё-таки Сергей Сергеевич странный, глаза даже закрыл, — что для такого чувства нет «сейчас» или «раньше».

Алычу я купила. Торопясь домой, встретила Сашку, который был уже под хмельком и в отличном настроении:

— Софа, привет! — раскрылся он, как баян. — Поясок норм?

— Норм. Прости, мне некогда. Надо маму поскорее обнять.