Кружок, палочка, палочка. Треугольник, две кочерги снизу.

«ЛЮБ… ЛЮ… ТИ…» — выводил на стекле тоненький палец. Дуняша задумалась, бровки поползли к переносице. А точно ли «ти»? Может, «те»? Или вообще «тя»? Она потёрла нос, приложила ладошку ко лбу — так делала бабушка, когда хотела вспомнить телефонный номер соседки или место, куда положила очки. «ТИ… БЯ» — дописала она, наконец, и посмотрела на результат своих трудов. Красиво! Фигурка в платье — большая, с ладошку — смотрела на неё с запотевшего окна. Дуняша подумала секунду и нарисовала ей глаза-точечки и большую лежачую скобку снизу — вышло хорошо, аккуратно, как скибка дыни на столе. Теперь фигурка улыбалась ей от уха до уха — так счастливо, как будто ей купили мороженое. Да не одно, а сразу два. И ещё шоколадных!

Дуняша немного полюбовалась рисунком и добавила над фигуркой красивое сердечко. А потом и ниточку, чтобы сердце стало воздушным шаром. Вот! Теперь бабушка точно почувствует, как сильно…

— Ах ты баловница! — запричитал бабушкин голос у кухонной двери. — Да кто ж жирными руками по окну возит? Только вчера намыла его, умаялась вся, а ты портишь!

Дуняша отпрянула от стекла, испугавшись бабушкиного гнева. Сердце колотилось быстро-быстро, а щёки стали пунцовыми.

— И доесть не доела, и в шкоду полезла — не ребёнок, а наказание! Марш в комнату, и руки помой! — бабушкин голос летел вслед, а Дуняша вжала голову в плечи и пообещала себе, что больше никогда не будет рисовать таких открыток.

* * *

Дуня примчалась в город так быстро, как только могла. Сессия, подготовка, завтрашний экзамен — ничего уже не имело смысла. Улицы городка, где она провела не одно счастливое лето, казались чужими, путались, не пускали. Как в тумане, она вышла на остановке у больницы, нашла табличку с нужным корпусом, поймала врача, хотела спросить у него о главном — только весь страх и тревога вдруг оказались в горле и сжали его так, что не вдохнуть и не выдохнуть.

— Обещать ничего не могу, — покачал головой доктор. — Операция прошла хорошо, а дальше… Возраст, сами понимаете. Тут уже от самого пациента зависит. Знаете, как бывает иной раз? Мы руками разводим, а человек ещё правнуков понянчить хочет и на море съездить. Ну-ну, девушка, рано вам плакать! Оленька, накапай-ка нам валерьянки, а то сейчас придётся в соседней палате ещё одну койку занимать!

Запах лечебной настойки преследовал её всю дорогу до бабушкиной квартиры. И встретил на пороге: сладковатый, тягучий, пропитавший всё вокруг. Дуня посмотрела на рассыпанные по столу таблетки, на пузырёк, лежащий в лужице под столом, на обронённый стул — когда там было его поднимать соседям и фельдшеру скорой. И разозлилась на это всё. На пустую квартиру с единственным стулом у стола. На одинокую чашку уже остывшего чая. А больше всего — на этот запах лекарств, въевшийся в каждый угол бабушкиной квартиры. И не выдержала: набрала полный тазик горячей воды; не отмеряя, ухнула туда средства — лавандового, свежего — и часа два, не отрываясь, драила всё подряд: полы, стены, старые лакированные ножки стола и стула — лишь бы вывести этот противный запах.

Распалившись от работы, она, наконец, подняла глаза к окну. И застыла. С запотевшего стекла на неё смотрела кривая надпись: «ЛЮБЛЮ ТИБЯ» и женская фигурка с шариком в руке.

* * *

— Я же говорил, всё от пациента зависит, — улыбался через несколько дней знакомый врач. — Строгая она у вас, однако: всё отделение по струнке ходит! Ну ничего, завтра выпишем, выдохнем… Жаль, что не могу вас в палату пустить: вирусные правила, сами понимаете. Но можете пока в окошко ей помахать — вон то, на втором этаже. Сейчас скажу медсёстрам, чтобы позвали.

Дуня смотрела из двора на больничное окно и ждала. Ждала с новым чувством, как будто узнала большой секрет бабушки, всегда строгой и скупой на чувства. Ведь рисунок, даже самый стойкий, даже нарисованный самыми испачканными в мире детскими пальцами, ни за что не продержится на окне столько лет, разве что... Разве что кто-то будет специально обновлять его год за годом.

Жалюзи на окне колыхнулись, и за ними появилось бабушкино лицо, немного бледное, но радостное. Дуня помахала, бабушка ответила тем же, и обе застыли, понимая, как странно и сложно было бы кричать друг другу через закрытое окно. А потом бабушка просто дохнула на стекло и заскользила пальцем по запотевшей плоскости.

Кружок, палочка, палочка. Треугольник, две кочерги снизу.

И маленькое сердце на ниточке в нарисованной руке.