— Там стартует всё замшей с амброй, потом жасмин, а сверху персиком заполировано. Персик не особо громкий, а то был бы «Ив Роше» какой-нибудь. Просто капля, понимаешь?

Я понимаю.

— Это так круто звучит, но я бы ни за что на нюх не распознала.

— Нюх можно натренировать.

Мы с Викой идём по Новорязанской к вокзалам. В глубине двора по левую руку торчит, как гнилой зуб в никотиновых пятнах протечек, дореволюционный дом. Рядом что-то офисное лужковское, как зуб с золотой коронкой. И в щербинку между ними ветер доносит запах, который почему-то кажется мне запахом угля, хотя вроде бы так пахнут стальные рельсы. Скажем так: нижние ноты — чистой воды вонь, второй ярус — школьные поездки в плацкарте, а на вершине пирамиды — тонкое и нежное воспоминание цвета прозрачного летнего вечера. Последний свет просачивается сквозь полуприкрытую коричневую шторку на окне, и моя верхняя полка покачивается, как лимонная косточка на дне кружки с чаем.

— Blasphemy не особо носибельный, слишком тяжёлый. Интересно, конечно, как это сделано — ладан, смолы, копчёности, но это, знаешь, хорошо в сухой мороз, хотя даже зимой у меня голова начинает болеть.

Мы находим нужный дом, Вика достаёт телефон и, прикрывая экран ладонью от солнца, ищет в чате код домофона. Подъездная дверь изъязвлена полуоторванными рекламными объявлениями, а внутри, как всегда, сырая полутьма с запахом давно не ношеной одежды. Мы поднимаемся на третий этаж, находим нужную дверь. Дверь не заперта, и за ней открывается минное поле чужой обуви.

В небольшой комнате с тёмными обоями и высокими потолками слишком много людей — голые ноги и плечи, платья, джинсы, серебряные кольца и тонкие летние ткани. У Викиной подруги красивое хобби — она делает духи. Красиво снимает флаконы на плёнку, красиво пишет про лабданум и шершавую текстуру, устраивает нюхинги с обсуждением ароматов.

Вике сразу становится очень весело, она наливает нам белого вина и радуется живописной квартире.

— Ого, какой красавчик. Как думаешь, это сервант?

— Я, мне кажется, не знаю, что такое сервант.

— Ну вот этот точно выглядит, как сервант.

Подруга стоит у большого окна с толстым подоконником и рассказывает про новый абрикосовый аромат, про то, что ей не хотелось делать просто фруктовое, а хотелось фактурности — грязной замши и немытой шкурки. В руке у неё сигарета. Запах напоминает мне десятый класс, когда я начала курить — мы с одноклассницей Машкой по очереди хранили у себя дома пачку сигарет, и, покурив, растирали в ладонях траву, чтобы не воняли пальцы.

Машка стартовала зеленой фигой, подкупающей искренностью. Мы жили в соседних домах и каждый день ходили из школы вместе, но, став старше, начали разъезжаться, как брюки по шву. У неё появились тусовки, на которые меня не звали, а ещё парень на два года старше. Наша дружба потеряла фактурность и истёрлась, как скучный аромат после долгого дня. Мне было обидно, грустно и уныло — зелёная фига стала отдавать подсыхающим лопухом. Я считала, что Машка упирается в беспросветную конвенциональность.

Летом мы поехали со школой в Псков, и в поезде я притворилась, что сплю, чтобы остаться на своей шаткой верхней полке и слушать музыку, пока Машка играла в карты с парнями из 11-го «А». Я слушала Эми Уайнхауз — у неё был идеальный для меня, пятнадцатилетней, градус душной тоски в голосе.

Я нюхаю грязный замшевый абрикос, потом какую-то очень маскулинную кожу, потом кожу с пыльной розой. Соглашаюсь, что жасмин в основании — это страшно скучно, что чистые фрукты — это шампунь «Палмолив», а вот травянистый запах, отдающий клопами в малиновом кусте, — это новый чёрный. Когда я добираюсь до Staycation, у меня уже кружится голова: он пахнет чем-то химическим, как сильно нагретая пустая духовка, как большой город в жару.

В одиннадцатом классе я мстительно начала искать себе новых, умных и страдающих друзей, и нашла двух грустных мальчиков — один писал стихи и ездил на Всероссийскую олимпиаду по литературе, второй мечтал стать кинорежиссёром. Нижними нотами моей новой дружбы были, конечно, уныние и обида. Но было там и что-то химическое: свежескошенная трава с каплей бензина от косилки коммунальщиков, и горячий асфальт, и зыбкий летний воздух.

Мы пытались всё делать по-другому: гулять по самым неожиданным местам, говорить, избегая клише, или наоборот, сплошными клише, примеряя на себя роль нелепых и тусклых людей. Мы искали в магазинах тесто фило или артишок для всяких замысловатых блюд. Нижняя нота продуктового рядом с домом — немытый холодильник и увядшие овощи, магазина индийских специй в РУДН — кардамон и асафетида. Мы могли провести вечер за чисткой граната и часами перебирать в миске с водой пунцовые бусины. Мы иронично играли ночью в прятки на дачном участке, давились смехом в кустах малины и спасались бегством от автоматической поливалки соседей. Лёжа на траве под звёздами, мы слушали, как лауреат олимпиады по литературе читает стихи Цветаевой, и задавали друг другу вопросы вроде: «Что ты думаешь по поводу романтических штампов? За или против?»

Меня мутит от мускуса, шафрана, пачули, гвоздики и зёрен моркови. От тяжкой деревянной мебели и тёмных штор, от прикосновений чужой экокожи, вискозы, сатина и льна, от звона, шороха, битов, смеха на высоких и низких нотах.

Я выхожу в прихожую и вслепую пытаюсь нашарить сандалии в мешанине чужой обуви. Не глядя засовываю ноги — одна сандалия всё-таки, кажется, не моя, но это всё равно. Я сминаю задники, одной ступнёй чувствуя чужую влажную и неровную стельку, а другой — свою собственную, шершавую, чуть-чуть припорошённую городской пылью (или это ступня пыльная — я ходила по квартире босиком) — и, подёргав щеколду, вываливаюсь на лестничную площадку. Через заляпанное стекло возле мусоропровода сочится последний жар летнего дня.

Я слышу, как Вика окликает меня, просит подождать. Пока она прощается с Кариной, я достаю телефон и вижу оповещение — один из грустных мальчиков теперь в «Телеграме». Я смотрю на его фотографию — у него другая причёска, но всё то же лицо, и, кажется, он уже давно живёт в Израиле.

— Вик, точно не хочешь остаться? Я просто устала немножко, поеду домой.

— Да нет, ты чего, будет ещё нюхинг в моей жизни, поедем вместе.

В руках у неё моя сандалия. Я возвращаю чужую на место. Мы выходим из подъезда, и по дороге к метро я рассказываю Вике про школьную поездку, про верхнюю полку плацкарта, про дачу и звёзды с Цветаевой.