Родился он сразу старым. Большой, с мохнатым телом, он выхаживал вдоль узкой кромки крыши дома напротив, как согбенный старик. Длинный, толстый клюв, почти лысая голова, задранные плечи — он был похож не на чайку, а на угрюмую птицу марабу. Мама-чайка, литая, как чайник, грациозно парила над ним, выписывая в воздухе круги, а он только и мог сделать десять птенячьих шагов в одну сторону, поворот — и десять в другую. Пронзительно и требовательно пищал.

По утрам Даша с Вадимом пили кофе на балконе и сквозь ограждение поглядывали, как старик-птенец совершает свой променад по краю козырька. Но сегодня Даша смотрела не на птенца, а вдаль за море, наматывая на палец пёстрый шёлковый платок.

— Смотри, смотри, кормит! — Вадим тронул Дашу за руку и кивнул на чайку с рыбой в клюве. Ему хотелось, чтобы Даша перестала крутить платок. Она взглянула на Вадика, перевела взгляд на чайчонка, потом разгладила платок на коленях и принялась вертеть чашку на блюдце. Писк чайчонка прекратился. Даша вздохнула:

— Вот так кормишь, кормишь...

Чайчонок, проглотив рыбу, снова требовательно запищал, и мама-чайка полетела за новой порцией еды.

— Давай, может, назовём его, — задумчиво сказала Даша.

— Чаёныш Нин! — хохотнул Вадик. — Помнишь, у Чехова Нина Заречная кричала, как чайка.

— Банально?

— А я не претендую.

— Согласна, пусть будет Нин. В крайнем случае Нино.

Солнце начало заглядывать на балкон, Вадим надел тёмные очки и поднялся со стула, отодвинув его ногой.

— Пошли уже пока не жарко — я фонарь посмотрю, мигает, а ты хотела плитку помыть. И Саше позвоним.

— Пусть сам звонит.

Под настырный писк птенца они собрали посуду. Вадим суетился и поглядывал на Дашу — натянуто-спокойную, словно перед экзаменом. Наконец они спустились вниз и вышли на улицу. Со двора птенца не было видно, и только его голос, эхом отражаясь от каменных стен, сообщал, что чайчонок по-прежнему ходит по крыше.

Этот звук быстро стал привычным. Даша выщипывала сорняки из клумбы с лантанами, Вадим разбирал фонарь на подъездной дорожке. Когда солнце спряталось за высоким лавровым деревом, и время подошло к обеду, они накрыли стол на уличной террасе. Всё — под настойчивый и монотонный писк птенца.

— Саша написал, — сказал за обедом Вадим

— Что?

— Нормально всё. Доехал.

На следующий день они проснулись под щебет ласточек. Когда те угомонились, снова стал слышен писк. И потом, с каждым днём он становился всё громче и настойчивей, постепенно пробиваясь сквозь утренние крики птиц. Просыпаясь, Даша прислушивалась. Пищит?

— А наш то, — гордо подмигивал Вадим, — всё громче и громче становится.

— Уже неделю спать не даёт, — ворчливо поддакивала Даша, про себя улыбаясь.

Незаметно этот чаячий писк стал для них символом гармонии и порядка. Как дождаться темноты, найти в небе Большую Медведицу над любым городом, где бы ни оказались — и вдруг почувствовать, что всё на своих местах.

В конце июля погода на побережье стала неустойчивой. Внезапно налетали тучи, гремел гром, потоки воды лились с неба. На время непогоды Нино замолкал. Даша с Вадимом тревожно ждали, когда он запищит и снова начнёт гулять вдоль крыши. Однажды разбушевалось так, будто началось землетрясение, даже дом слегка тряхнуло. Весь вечер Даша подставляла под мансардные окна тазы и вёдра, вытирала натёкшие под подоконниками лужи, а Вадим закрывал ставни там, где это ещё было возможно, и проверял электричество. Наутро по-южному ярко засияло солнце, не оставив в небе следов пронёсшегося урагана. А вот на земле их оказалось предостаточно. Даша вышла на балкон, оглядывая нанесённый непогодой урон. Было непривычно тихо, а на крыше напротив — пусто.

— Вадь! Нино пропал! — позвала она мужа.

Вадим привычно принял вид человека, который немедленно решит проблему, взял бинокль, начал изучать крышу и выдвигать версии:

— Забился в щель? Не может выбраться?

— Он бы пищал, — тревожно возразила Даша.

За завтраком они смотрели, как пять чаек во главе с мамой старика-младенца кругами летают над крышей и призывно кричат.

— Смотри, тоже волнуются, — заметил Вадим, — совсем как люди.

Даша ничего не ответила, но следующие два дня она тревожно следила за птицами, подолгу глядя на крышу, пока не начинала болеть шея. А к вечеру второго дня не выдержала, уткнулась в плечо Вадима и расплакалась:

— Я не могу, эта тишина убивает.

— Не волнуйся, — обнял её Вадим, — птенцы они живучие, скоро появится.

— Ты не понимаешь, — отстранилась она, — ещё недавно в доме было столько звуков: Сашина музыка, друзья, разговоры, всё время что-то падало, жужжало, играло, а теперь у меня в ушах звенит от беззвучия.

Вадим снова притянул жену к себе.

— Мы же его растили не для того, чтобы всю жизнь из клюва кормить. И он же не пропал, а просто уехал. Учиться.

— Да знаю я, — стряхнула его руку Даша и ушла в комнату.

А на третий день с крыши вдруг раздался знакомый писк. Даша с Вадимом выскочили на балкон. Нино как ни в чём не бывало бродил по краю крыши — похожий уже, скорее, не на старика, а на нескладного подростка. Иногда расправлял крылья, и тогда чайка-мама кричала на него с неба, будто запрещая приближаться к краю, и снова кормила-кормила-кормила.

— Ну вот видишь, — торжествующе указал на птенца рукой Вадим, — и у нас всё будет хорошо.

Прошла неделя, и однажды вслед за щебетанием ласточек снова наступила тишина. Нино молчал, но и мамы-чайки нигде не было видно. «Неужели уже вместе улетели?» — подумала Даша, собираясь на море.

Через час, возвращаясь, они шли, привычно высматривая птенца на крыше, и вдруг увидели Нино прямо на пороге дома. Он гордо и уверенно вышагивал по белой плитке, свежеотмытой ночным дождём.

Спрятавшись за углом, Даша с Вадимом наблюдали за ним. Нино стал крупным, взъерошенным птенцом, и голова его была уже не лысой, а тоже лохматой. Он по-хозяйски бродил по двору, оставляя за собой следы, а его мать, вместе с другими чайками, парила в небе, зорко следя, как её ребёнок осваивает большие территории, и готовясь в любой момент устранить опасность.

Домой на крышу он уже не вернётся. Теперь он будет прятаться под лестницей, под барбекю, топать по чешуйкам пальм. Он обойдёт пешком полгорода, будет прыгать, расправив крылья, с невысоких парапетов, под строгим наблюдением мамы-чайки.

А потом, однажды, просто взлетит.