взросление пахло палёной шерстью и плавленой плотью. я села на ковёр и горько заплакала. мамы дома не было. папа высунулся из спальни, сморщенный и уставший, под глазами залегли синяки, а на мятой рубашке виднелись пятна кетчупа — вести быт одному оказалось тяжко, он сдался уже вечером первого дня и вызвал бабушку, свою маму, помогать нам выживать. папа сощурился через заляпанные очки и замахал на меня свободной рукой, второй он прижимал к уху телефон и пытался застегнуть рубашку. ему вечно все названивали, поэтому мама с утра позвонила мне сказать, что рожать ей всё-таки сегодня, а не через пару дней, как предсказывали врачи. прямо в мой день рождения. пока мама желала мне всего самого распрекрасного и обещала, что мы обязательно сделаем муравейник, когда она приедет домой с малышкой, я могла только глотать злые слёзы и тоскливо угукать. естественно, я не дура, я не хотела расстраивать маму в такой день, когда ей и так нелегко, но кто теперь подумает обо мне? всё, детство кончилось. сегодня в обед мне исполнится тринадцать — между пятым и шестым уроком, физикой и физрой. чудовищно. с мамой я старалась говорить так ласково, как только могла, на бабушку сил не хватило — она получила гарканье вместо «доброго утра» и категоричное «нет» её фирменным горячим бутербродам с кружочком варёной колбасы, сыром и тоненькой помидорной долькой на свежем батоне, щедро смазанным майонезом, перемешанным с кетчупом. естественно, у меня слюни текли, но раз уж жизнь наказала меня рождением сестры в мой единственный день в году, все остальные поводы для радости я решила отвергать самостоятельно. короче говоря, никаких поводов для радости. я не стала читать поздравительные сообщения во вконтакте, схватила из кучи мятых вещей, скромно заполонивших весь путь от моей кровати до двери, не слишком свежую белую блузку и отправилась в зал её гладить. времени оставалось мало, а мне ещё предстоит найти хотя бы одни не рваные колготки и физкультурную форму, которую в последний раз перекладывала скорее всего мама, а она лежала на сохранении пару недель как минимум. дальше смутно помню. утюг я включила заранее, он разогрелся на полную катушку и зловеще покачнулся в мою сторону, когда я принялась двигать гладильную доску, чтобы просунуть заляпанный красками в тех же самых местах, что и у папы, воланистый рукав в подрукавник. шнур утюга угрожающе натянулся, цепляя стопку журналов на стоящей рядом тумбе. там же сверху громоздились мамины новенькие духи, которыми я планировала попшикаться перед выходом, косметичка и сувенирный водопад в виде пещерного грота с деревцами и миниатюрными лебедями в маленьком озере с настоящей, между прочим, водой. это я маме подарила! потратила тыщу, которую бабушка втайне сунула мне в ладошку в качестве награды за победу в школьном туре олимпиады по литературе. так себе победа, если уж по правде, из моего класса только я и участвовала. я и олежа, который до сих пор в носу ковыряется и рисует на полях всех тетрадей одного и того же слоника, призванного завоевать для олежи авторитет у пацанов, доказывая его феноменальные познания мальчишеской анатомии. вот это соперник. до сих пор губами шевелит, когда читает. странно, что он вообще это умеет. суть в том, что это уже сигнализировало об опасности — я всегда заливала в фонтанчик воды всклень, чтобы мама в любой момент могла включить его и полюбоваться механическим плаваньем лебедей, сопровождающимся мелодичным журчанием. если эта вода польётся на провод утюга, подключенного к розетке… хорошего мало? я дёрнулась, чтоб успеть схватить все эти вещицы в свободном полёте, пролетая в паре миллиметров от пышущего жаром носика утюга, и, надо сказать, преуспела. ногой ударилась о тумбу, но даже не почувствовала. вот он, адреналин, блин! только спустя секунды три? пять? десять? щека запылала, и из глаз хлынули слёзы. жуткий, абсолютно отвратительный запах ударил в ноздри. оседая на ковёр, я попыталась быстро утереть лицо, когда папа выглянул из спальни, но поздняк метаться, как говорила мама, — солёные капли уже разъедали свежий ожог. я подползла на коленках к тумбе, высыпала содержимое маминой косметички на пол и, не дрогнув, открыла пудреницу и заглянула в малюсенькое круглое зеркальце. так и есть. треугольник носика утюга отпечатался прямо на моей щеке, краснющий и уродливый. естественно, это должно было случиться в мой день рождения. если мне и было больно, моё повзрослевшее на целый год за одну ночь тело не дало мне этого почувствовать. уши заложило, где-то далеко на кухне бабушка переключила канал, видимо, на муз-тв, и пока я запудривала открытую рану, даже не додумавшись промыть холодной водой и сделать хоть что-то ещё, чтобы избежать в будущем заметного шрама, ритмично и звонко в мои уши прорывались слова: «you are beautiful, like a dream come alive, incredible, a sinful miracle, lyrical…».