— Не вкусно?

Ты смотришь то на меня, то на ложку, застывшую в руке как НЛО прямо над тарелкой с супом. Я замираю, точно перед прыжком с верёвкой на шее. Мысленной ногой прощупываю границы невидимой табуретки.

— У тебя в семье были какие-нибудь странные правила?

— Даже не знаю, дай пример. — Ты отрезаешь кусочек стейка, ножом подцепляешь подтаявшее сливочное масло с травами и смазываешь мясо.

— Если не доешь, собачка умрёт.

Ты откладываешь вилку.

Пожалуй, нужно пояснить.

* * *

В детстве мой аппетит приходил лишь при виде пачки овсяного печенья с молоком. Всё остальное он игнорировал. Бабушка говорила, так нельзя. В войну дети голодали, а ты от овсяночки, от тушёной капусты, от куриного супа нос воротишь, а это так полезно! В четыре года ты не знаешь, что такое война, голод и полезные нутриенты, поэтому смеёшься и тянешься за новой углеводной бомбой.

Вот бабушка снова пытается накормить. Наливает суп серебристой поварёшкой, варёные луковицы плюхаются в тарелку. Она говорит, видишь собачек? И я смотрю на трёх нарисованных играющих щенят на дне тарелки. Она говорит, не съешь суп — и собачки умрут, задохнутся! Я плачу. И съедаю суп. Бабушка улыбается — теперь ребёнок ест.

Ест этот вонючий куриный суп с шариками варёного лука!

С годами собачки стирались, пока вовсе не сменились новыми тарелками. Но щенячьи глаза продолжали смотреть со дна что в четыре, что в двадцать шесть.

Конечно, потом я спросила бабушку — зачем? Согласись, так сделал бы любой уважающий себя взрослый ребёнок в поисках истины.

— Не было такого!

— А у меня было.

Мать тогда вышла из ванной, обтирая руки о чёрные джинсы:

— Хватит наговаривать! Бред какой-то несёшь.

Бабушка тоже оживилась:

— Иди вон, луковицы почисти.

Так и поговорили.

* * *

Ты слушаешь мою историю, и я не вижу узнавания в глазах. Но замечаю что-то другое, незнакомое.

— Ты наелась?

— Да.

Ты аккуратно вытаскиваешь ложку из моих сомкнутых пальцев, отодвигаешь тарелку на край стола и накрываешь ладонью мою ладонь:

— Ни одна собачка больше не умрёт.