Во всех квартирах кирпичной девятиэтажки просыпались люди — чистили зубы, брились, ставили на плиту чайники, жарили яичницу, пекли оладьи, варили кофе. Затем весело щёлкали дверные замки, судорожно хлопали двери, без отдыха ездил лифт. Жильцы торопились на работу, попутно доставляя орущих детей в детский сад, спешили на занятия — все были заняты делом.

И только Эльза Павловна никуда не спешила. Свернувшись калачиком на изношенной дублёнке, расстеленной поверх старого ватного одеяла, тонкими пальцами теребила поеденный молью пуховый платок, обмотанный вокруг прижатых друг к другу ступней. Дождавшись, когда все жильцы девятого этажа наконец-то разойдутся, Эльза Павловна поднялась, сунула ноги в растоптанные мужские ботинки, задрала голову к прямоугольному окошку под потолком и жутко расстроилась: оно было в морозном инее. Возможно, и снег выпал. Не сказать что она не ожидала его увидеть, но всё же хотелось, чтобы снега не было как можно дольше. Залезла на хромую табуретку и, придерживаясь за подоконник, подышала в заледеневшее стекло и пошкрябала по нему ногтем. Точно, снег. Спустилась. Отодвинулась дальше от сырой подъездной стены, обхватила руками острые колени, поёжилась, посидела чуток и, обмотав платком ноющую поясницу, решилась выйти на улицу.

Эльза Павловна пролезла через решётчатые двери, вставила в проушины навесной замок, который болтался для вида, и спустилась к лифту. Добро её — старые одеяла, пара мисок, чашка да две потёртые книги — никому не нужно.

Была когда-то у Эльзы Павловны семья: муж Антон и две его дочери — Катя и Маша. Жили они в девятиэтажке напротив, хорошо жили. Позвал Антон Эльзу после смерти жены жить вместе, она и согласилась, хоть и без росписи в загсе. Вырастила Эльза Павловна девочек как родных и всем сердцем любимых. Антон на рынке мясом торговал, Эльза шила платья на дому. Замечательная она была портниха. Но пять лет назад в один февральский вечер Антона сбила машина. Водитель с происшествия скрылся. Когда приехала скорая, Антон ещё был в сознании, бормотал что-то невнятно, а потом затих. Навсегда. В тот же год от коронавируса умерла старшая дочь Катя. Машка уговорила Эльзу похоронить сестру рядом с отцом.

А через два года Эльза выдала Машу замуж. Хороший такой парень, серьёзный, был у него свой бизнес, малопонятный, с какой-то криптой. Целыми днями по телефону Роман спорил, кричал, доказывал. Мешали ему заказчицы Эльзы Павловны, отвлекали своими посещениями, и попросили молодожёны с квартиры съехать — не прописана она здесь. Пообещали помочь со съёмным жильём, да кто пустит гражданку другой страны с просроченным паспортом? Все родственники у нее в Латвии, но уехать к ним нет возможности...

Редкие снежинки, словно белые бабочки, падали на промёрзлую землю. Дворник Мироныч уже выкатил мусорные баки. Завидев Эльзу Павловну, подозвал её кивком головы и прошептал:

— Привет, красавица! Иди в подсобку, умойся, а потом новость для тебя есть. — Мироныч протянул пластмассовый флакон с разбавленным жидким мылом, опустил глаза и поджал тонкие губы.

Эльза Павловна кивнула и пробралась в технический уголок. Каждое утро Мироныч пускал бездомную Эльзу в свою подсобку, чтобы она могла умыться горячей водой. Чаем поил, но изредка: находиться чужим в этом помещении запрещалось. Целый день Эльза Павловна болталась с такими же, как она, бедолагами, а на ночь возвращалась в пролёт между лестничной площадкой и чердаком. Спасибо добрым людям, не выгоняли.

Умывшись, Эльза направилась к выходу. Дверь распахнулась и в узком проходе показался Мироныч.

— Знаешь, Павловна, начальница меня на другой участок переводит, помогать тебе будет некому, — как бы чувствуя себя виноватым, промямлил дворник.

— Ну что ж, спасибо тебе, Мироныч, за дружбу, — вздохнула Эльза и с несчастным видом потащилась в сторону вокзала, потуже затянув на капюшоне кулиску и воткнув руки в оттопыренные карманы потёртой куртки.

Дворник глянул на уходящую фигуру: «Эх, она ж баба, отморозит у себя всё на свете», — и сдвинув седые брови, вернулся в подсобку пересчитать инвентарь, чтобы сдать после выходного.

Снег падал и падал, всё больше укрывая город. Эльза Павловна шла с трудом — ломило в коленях. На перемену погоды, видно. Полицейскую машину у вокзала увидела издали. Неужто зачистка? Видела, как троих в козлик забрали и увезли. Потопталась, стуча ногами друг о друга, и, боясь замёрзнуть, осмелилась зайти в широкие двери старого вокзала.

— Твоих загребли сегодня, чтобы меньше вони здесь было. И ты проваливай. Чего расселась? — с веником и совком в обеих руках шипела на неё уборщица. Эльза Павловна не двинулась. Её взгляд упал на жирный беляш в пухлых руках напротив. Запах сочного мяса и лука ударил по носу, от вида торчащего фарша из жареного теста закололо в желудке. Вскоре от беляша осталась одна бумага, пропитанная жиром насквозь. Хоть бы к губам приложить. За широкими окнами вокзала время от времени стучали поезда, а здесь, у билетных касс, толпились люди. Эльза Павловна старалась не смотреть им в глаза, чтобы не ловить на себе равнодушие или отвращение. Задумалась: «Куда ж Мироныча переводят? Этот участок от его дома недалеко, а у него сын — инвалид-колясочник, часто к нему с работы бегает. Жена бросила их, как только Денис родился. Эх, у каждого своя беда».

Эльза Павловна вышла на вечернюю улицу, а там всё как белый бумажный лист. Написать бы на нём свою новую судьбу, да шестьдесят скоро. Плелась по отточенному маршруту на ночлег и попутно заглядывалась на мерцающие гирлянды в чужих окнах. Представляла застолья, подарки, чувствовала, как глубоко внутри сердце заполнялось жгучей тоской.

Засыпая под скрежет без отдыха ездившего лифта, она слышала как строчит её швейная машинка и Машка восторгается капроновым платьем «снежинки». Ей снились кожаный диван с мягкой подушкой на упругом подлокотнике и колючий клетчатый плед, который когда-то тётя Дарта прислала из Риги.

Пока она спала, кто-то из соседей поставил ей на тарелке кусок рыбного пирога и чашку с зелёным чаем. Чай давно остыл, но это неважно, всё равно он был вкусный, потому что с сахаром, да ещё и с пирогом в придачу.

Датчик освещения среагировал на шум подъезжающего лифта. Из него кто-то вышел, несколько ступенек вверх — и в решётчатую дверь пролезла сутулая фигура Мироныча:

— Я чё надумал, Эльза. Кидай здесь своё барахло, пойдём ко мне жить. Денис мой не против. — Он протянул оранжевый апельсин и, заглядывая в удивлённые глаза женщины, добавил: — С Рождеством нас всех! С Рождеством.