Все ведь знали: у людей магии нет. И я знал. До того самого дня, когда началась Однодневная битва.

За два дня до неё Мих приволок из дозора бабку. Ну бабка как бабка: низенькая, в платке, глаза как у хорька — умные и прищуренные. Мы тогда отступали, почти бежали от диких, тех, что снова решили подмять под себя наше королевство. Высшие лорды совещались, где бить врага, а мы, простое ополчение, «тянулись к месту боя». Это они так говорят. А по-нашему — ноги в руки, да чтоб пыль столбом.

Мих бабульку эту притащил — и будто полегчало. Кто в дозоре стоял — не засыпал, не клевал носом, а кто спать ложился — спал, как дома, будто под родной крышей. Не знаю, что она в наш чай добавляла, но лица у нас посвежели, а дух поднялся. Остальные отряды — как выжатые тряпки, а мы — будто молодые кони.

Переправились через реку, мост сожгли, а бабка на берегу осталась. Стоит, воду черпает, шепчет. Я ей крикнул:

— Быстрее, старая, не то дикие догонят — к их богам попадёшь!

А она мне рукой махнула и дальше своё шепчет.

Подождал я, потом схватил её — да бегом. Слава богу, силы было в двадцать лет немало — кузнецу ведь учеником был до войны. Несу её, а она всё шепчет. Только вечером мужики рассказали, что река будто взбесилась — вспухла, поднялась, кипит. Дикие на том берегу стоят, шаманов позвали, поют, бьют в бубны — да без толку.

Наутро поймали дикого — весь в грязи, в перьях, глаза безумные. Твердил одно: кто выдаст человеческого колдуна — тому шаманы жизнь оставят. Мы смеялись. Нет у людей колдунов. Не бывает.

А я стал замечать: бабка всегда последней идёт. То узелок из трав заплетёт, то что-то в грязи нарисует. Погоня, бывало, отстанет, заплутает. Тогда я понял — это она. Что-то делает, старушка, что-то знает.

Так дошли мы до того самого поля. Вечером раздала она нам по три травинки:

— Ежели плохо станет, — говорит, — сожмите их в кулак.

Карась хихикнул, бросил, дуралей. Остальные спрятали, кто в карман, кто за пазуху. И спаслись, я думаю, только потому.

Дикие ударили на рассвете. Шаманы их всю ночь выли, бубны били, а мы стояли, ждали. Бабка же что-то рисовала в пыли, мы махнули — мол, пусть забавляется.

А потом пошёл он — див. Шаманская тварь. Огромный, весь в костях, клыки и дым. Земля дрожит, ветер ревёт. И тут из грязи, прямо перед нами, поднимается другое чудище: камень, глина, дерево, будто само поле восстало. Потом ещё одно. И ещё.

— Держать строй! — заорал я. — За нас это!

Стояли под ветром, под огнём, а они ломились. Карась первый пал, но строй не дрогнул. Бабка мелькнула, как тень — плеснула на нас водой, и будто легче стало дышать.

Когда шаманы выдохлись, началась сшибка. Я крикнул:

— Берегите бабульку!

Но уже над нами заклубилось чёрное облако, потянулись из него руки, длинные, как корни. Мы их рубили, кричали, кто-то смеялся от страха. Земля разверзлась, чуть не утянула нашу хранительницу, Мих успел ухватить.

А потом он появился — шаман. Вся кожа синяя, как у мертвеца. Завыл, кинулся на бабку. Я — между ними. Удар, грязь, кровь в глазах, шёпот чужой в ушах. Упал, а он уже сверху, нож сверкает. Я нащупал в кармане те самые травинки — сжал.

И вдруг птица, чёрная, как уголь, ударила его в голову. Он дёрнулся — и мой нож нашёл его сердце.

После битвы бабку искали всем отрядом — нет её. Растворилась. Может, умерла, может, ушла.

А я жив. Пять десятков лет прошло, а будто вчера.

— Дедушка, смотри! — ко мне подбежала моя четырёхлетняя правнучка Миа. На ладошке у неё лежали две травинки, связаны узелком.

— Бабуля сказала, дождь деревне нужен, — хихикнула. — И научила меня.

— Какая бабуля? — я вскочил, хоть колени и затрещали.

— Та, у края деревни. Сказала ещё, тебе кланяется.

Я посмотрел туда, где поле теряется в тумане. Сердце ёкнуло. И, не раздумывая, поклонился — низко, до самой земли. И шепнул здравицу, старую, как сама река.