Папа полюбил меня не сразу. Сначала он ушёл и завёл другую семью, поэтому любить меня было не с руки. Иногда приезжал меня навестить, но это было ему в тягость: кому охота играть роль являющегося раз в полгода отца, который с виноватым видом сводит дочку-брошенку в кино и оставит откуп-денежку? И бабуля ещё потом прокомментирует: «Сколько дал? Ну надо же, расщедрился, скряга!» Он даже не хотел в квартиру заходить, ждал меня на улице. А я собиралась как бешеная, роняя варежки, боялась, вдруг не дождётся и уедет в свой Тольятти.

Короче, мне тоже это было в тягость, и я решила сама ездить к нему в гости. Мама отпускала, ничего. На троллейбусе до автовокзала, а там — рейсовый автобус. Я теперь не помню, бывал ли он мне рад. Там у него другая дочка родилась, и я понимала, что немножко не до меня. Зато так спокойней: не надо подыгрывать маме с бабулей, видеть их болезненно-кривые усмешки и изображать понимание: да, с папочкой не повезло, я б сама с таким жить не смогла.

Так я стала скрывать папу от мамы и бабушки, то есть скрывать своё неравнодушие к нему. Я приезжала на недельку-другую во время летних каникул и всё сильнее привязывалась к его дочке Сашеньке. Папина жена Таня принимала меня мягко. Безо всякой там любви-ненависти. Я — так же. За что мне её ненавидеть? Но и любить вроде не за что. Папа мечтал назвать меня Таней, а мама не хотела. Так вот, он иной раз нет-нет да и оговорится, и Таней меня... Домечтался-таки. Я иногда думала, может, назвали бы меня Таней, так он и не ушёл бы. Может, ему недоставало во рту этого «ня».

Однажды папа даже взял меня с собой в Дом отдыха. Там было озеро, низкие раскладушки в летних домиках и сильный аромат сосен. И мы с Сашенькой были его как бы равноценными детьми. Нет, конечно, нет.

А я росла вообще-то, хорошела и так далее. Поступила учиться аж в Москву. Становилась потихоньку из ничтожного ребёнка человеком, а из человека — личностью. И папа, я чувствовала, любил меня всё больше — совсем не как в детстве. Проникался постепенно. Писал мне в Москву письма. Не открытки в стиле «отъебись», как раньше — с Первомаем или Новым годом, успехов в учёбе целую папа — настоящие письма! И я отвечала ему подробно. Расписывала жизнь и всё, что в ней. И вот уж приезжала к нему в гости с мужем, потом с детьми... Он и мужа полюбил, и наших сыновей. И Таня нас всех по-своему полюбила. Я смотрела на эту чудесную метаморфозу и всё же не могла понять её причины.

Когда папа заболел, он вмиг состарился. И письма его стали нежней, сентиментальней. В конце писем он передавал приветы мужу и детям, перечисляя их по убыванию возраста, а детским именам приписывал ласковые суффиксы. Как-то я приехала к нему одна, коротко, на денёк. Стояла августовская жара, и мне не хотелось тащить детей в этот богом забытый Тольятти. А папа говорит, мол, дочка, я хочу подарить тебе колечко, чтобы у тебя память обо мне осталась. Я не стала ломаться и возражать. Сказала, отличная идея. И пошли мы с ним... Боже! Мы пошли в ювелирный магазин.

Никогда не забуду эти пыльные пустые улицы, плавящиеся от жары, эти безлюдные ювелирные, эти витрины с кольцами в мёртвой неоновой подсветке.

У меня из драгоценностей было простое обручальное кольцо — как-то не интересовалась. И папа стал первым мужчиной, который повёл меня в ювелирный магазин и сказал: «Выбирай». Я выбирала. Примеряла. Капризничала. Мы обошли все возможные места, где продавали золотые кольца. Я знала: то, что мне нравится, папе не по карману. И то, что не нравится, тоже. Поэтому продолжала капризы и это безумное путешествие по ювелирным. Когда папа устал, я сказала, что возьму его деньги и куплю колечко в Самаре или Москве — там я точно найду то, что хочу! И он согласился. Я взяла с него небольшую сумму, а он сиял от радости, точно завершил важное дело. На другой же день, добавив денег, я купила колечко с маленьким фианитом, надела и тотчас послала ему фотографию. Хм. Как обручилась.

Следующим летом мы виделись в последний раз. Он приезжал к нам на дачу на Волге, не стесняясь мамы. Даже просил у неё прощения за прошлое. Спал под тюлевым пологом на открытой террасе. Сказал — хорошо как никогда. Сказал — спал, как ангел.