На этот раз понедельник удалось проскочить, полностью, от корки до корки. И Савва проснулся вторничным тревожным утром и практически сразу пожалел, что проснулся. Точнее, не сразу. Но очень скоро.

Пока он ещё не размыкал век, но уже осознавал себя в новом дне, примирялся с ним, примеривался к нему: всё было сносно. Он чувствовал, как покалывает руку, которую отлежала Герда, покалывало тупо, но настойчиво, неизбежно. Савва был не из тех, кто ставит свои интересы выше других, поэтому руку он не вытаскивал, чтобы случайно не потревожить, только слегка шевелил пальцами — облегчения это не давало. Он слышал, как автополив за окном прохаживался по чахлому, фрагментарному мартовскому газону; надо было отключить осенью, но он забыл; и забывал всю зиму, пока поливалки настойчиво организовывали ему придомовой каток. А теперь уже можно было не отключать. Он слышал, как по улице, порыкивая, катятся первые машины, как сосед справа дёргает ворота гаража, и алюминиевые сэндвич-панели со скрипом опускаются. Он мог с определённой уверенностью сказать, что день выдался солнечным впервые за необъятно долгое время — под веками скользили жёлто-синие рваные круги. Если посмотреть глубже, а Савва имел тенденцию смотреть глубже, то в животе неприятно бурлила зарождающаяся воронка голода, эдакий желудочный смерч, прокатывающийся по стенкам с нескрываемым презрением.

И самое главное, перекрывающее всё остальное — тревожно-счастливое ощущение, которое он приберёг для себя: шерстяная, доверчивая, горячая морда на его предплечье. Савва открыл глаза. Герда забила тяжёлым радостным хвостом по одеялу.

Взгляд Саввы медленно охватил комнату: гору ношеных вещей на стуле у окна, мигающий огонёк монитора, политическую карту мира на стене с двумя десятками разноцветных кнопок, полуопущенные жалюзи и... какое-то белое неестественное четырёхугольное пятно на стекле. Савва наморщил лоб; вспомнил, что мама просила не морщить, и непроизвольно наморщил ещё больше. Он пошёл к окну, трижды запнулся о взволнованную Герду, волчком крутящуюся возле него, разглядел лист, жирную полоску скотча посредине и корявые бледные грифельные буквы на нём: «Не забудьте покормить белок». Савва выругался.

Он думал, кому из соседей хватило наглости перейти невидимую черту и прогуляться по его газону, пока чистил зубы, думал, пока застоявшаяся густая струя била по желтоватому фаянсу, думал, пока кофемашина хрустела масляными зёрнами, думал, когда сам уже хрустел бессменными кукурузными хлопьями, не тонущими в молоке. Герда лежала под столом и поскуливала от нетерпения. Кремово-сливочная, лохматая, уютная, своя. Савва думал и никак не мог определиться с подозреваемым. В сущности, все они были мудаками.

Герда сменила скулёж на визгливый лай, и Савва нехотя пошёл к двери. Выходить за пределы участка они перестали уже в воскресенье — им ни к чему были встречи, но по двору он ещё разрешал Герде прогуливаться спокойно, без излишней спешки. На дубовом исцарапанном полу возле двери Савва обнаружил какое-то вопиющее скопище разномастной макулатуры. Он раздражённо развернул одну записку, потом другую, открыл дверь — Герда рванула наружу — и выгреб на крыльцо весь этот почтовый хлам. «Не забудьте покормить белок». «Не забудьте, пожалуйста, покормить белок». «Пожалуйста, не забудьте...»

День они просидели на полу возле дивана, Савва молчал, и Герда тоже молчала, иногда правда вздыхала, перекладываясь с одного на другой бок. Савва думал о грёбанных белках, об индивидуальной ответственности перед коллективным бессознательным, о тёплом ароматном Гердином ухе. И так, в этих нехитрых думах, прошёл день, наступил вечер, бледная щекастая луна взошла из-за домов. Пора. Савва поцеловал Герду в покатый тёплый лоб, снял тонкий кожаный ошейник, понюхал его. Он пах самым родным из всего сущего. Они молча дошли до коридора, где Герда в предвкушении звонко залаяла, Савва опустился на корточки и снова поцеловал её. А потом открыл дверь, и лунный мерцающий свет разлился по коридорному полу. Ничего не подозревающая Герда выпорхнула на улицу, обернулась, в нерешительности помедлила. Савва остался стоять в коридоре. Прежде чем бессильно захлопнуть дверь, он успел увидеть, как мартовская сырая земля завозилась, зашевелилась, ожила. Белки уже были здесь.