Хотя августовский вечер выдался прохладным, крыша пятиэтажки под ногами ещё хранит дневное тепло.

Яна неторопливо идёт вдоль своих посадок, её взгляд скользит по листьям.

Вот мята — первое растение, которое она посадила и чуть не загубила по неопытности, залив водой. Вот помидоры, которые так и не покраснели — висят зелёными, будто стесняясь своей неудачи. А вот настурции — их Яна посадила после первой ночи без кошмаров. Их цветы похожи на маленькие огоньки — так говорила Лиля. Она любила их рисовать, не жалея оранжевой акварели.

Настурции должны были цвести всё лето, но из-за засушливого августа поникли, сбрасывая лепестки.

— Эй, красавицы, — шепчет Яна, поправляя хрупкие стебли, — не сдавайтесь так быстро.

Раньше эта крыша была пустой и грязной: осколки кирпича, ржавые гвозди и окурки с фильтрами, выгоревшими до желтизны. Теперь здесь чисто. Стоят деревянные ящики, сколоченные её мужем Ромой из старых поддонов. Два горшка с розами — подарок его матери.

«Чтобы было красиво», — сказала она, избегая смотреть Яне в глаза.

Яблонька в углу — посажена прошлой весной, в день, когда Лиле исполнилось бы восемь лет.

«К одиннадцати годам будем свои яблоки собирать», — сказал тогда Рома, втыкая колышек с верёвочной подпоркой.

Яна смотрит на яблоньку.

Колышек давно сгнил, а дерево так и не прибавило ни сантиметра.

Литровая бутылка из-под минералки стоит у стены, почти пустая. Её оставил здесь Рома. Он вечно пытается полить растения водой из-под крана, хотя Яна сто раз объясняла — растениям нужна отстоявшаяся вода. Но объяснять снова нет сил. Яна выливает остатки воды в настурции, наблюдая, как рыхлая почва жадно впитывает каждую каплю.

Рядом с парапетом — два белых пластиковых стула. Яна садится и зябко поводит плечами, кутаясь в тёплую кофту. Где-то внизу хлопает дверь подъезда, доносится беспечный детский смех — девочка лет семи крутит обруч.

— Катя, домой! — кричит её мать из открытого окна.

Катя. Не Лиля. Больше никогда не Лиля. Не её дочь.

Скоро наступит первый день осени. Первое сентября. Эта девочка, Катя, пойдёт в первый класс. Яна недавно видела её с матерью в магазине — они покупали портфель. Розовый. С принцессой. Похож на тот, что теперь пылится у них на антресолях, вместе с куклами и плюшевыми игрушками. Рука не поднялась всё это выбросить. Яна решилась лишь на то, чтобы спрятать вещи Лили в тёмный угол, с глаз долой. Но иногда, когда тоска особенно больно скребёт под рёбрами, она всё равно на них смотрит. Как будто от этого станет легче. Но становится только хуже.

Позади раздаются тихие шаги — это Рома. Он приближается и садится на стул по соседству с Яной. В его руках термос с горячим чёрным чаем — их маленький вечерний ритуал. Яна осторожно берёт бумажный стаканчик. Не пьёт. Просто греет пальцы.

Она молчит, Рома — тоже.

Раньше они наперебой рассказывали друг другу, как Лиля прятала фломастеры в папиных ботинках, как отказывалась есть мамину кашу, как её хвалили в детском саду. Им было о чём рассказывать бесконечно. Теперь они просто сидят рядом и смотрят туда, где солнце уже провалилось за крыши, оставив после себя липкий след заката на горизонте.

Внизу зажигаются фонари: один, другой, третий. Как будто кто-то проводит невидимой рукой вдоль улицы, включая свет в грядущем сезоне. В очередном сезоне без Лили. В той жизни, которая продолжается, хотя кажется, будто она остановилась в тот жаркий августовский день. Ровно два года назад, когда Лили не стало и всё перевернулось для них обоих.

Она так и не пошла в первый класс. Не сложила тетради в новый портфель. Всё потому, что они не уследили. Лиля бежала тогда слишком быстро. А тот водитель не успел вовремя затормозить.

— Чай остынет, — нарушает тишину Рома.

Яна ничего не отвечает. Опускает взгляд и рассматривает свои пальцы. Под короткими ногтями — земля, которая, кажется, въелась намертво. Рома щёлкает зажигалкой, бережно закрывает робкое пламя рукой и прикуривает сигарету. Дым стелется по крыше, смешиваясь с запахом поникших настурций.

Скоро придут морозы, и всё погибнет — трава станет жухлой, листья пожелтеют и облетят с веток, сделав деревья похожими на скелеты. Та же участь постигнет и все растения, за которыми Яна так старательно ухаживала целое лето — цветы завянут, зелёные помидоры скрючатся от холода, так и не став красными. И от этого ей очень грустно.

— Помнишь, Лиля спрашивала, зачем листья облетают? — Рома выдыхает терпкий дым. — Они ведь всё равно вернутся весной.

Уголок губ Яны чуть дёргается, её пальцы сжимают стаканчик крепче. Рома медленно тянется к карману и достаёт смятый пакетик семян.

«Настурции. Смесь окрасок» — гласит этикетка.

— Сегодня увидел в магазине... — он запинается, — вот и подумал... что можно посадить их следующей весной...

Яна берёт пакетик. Сквозь тонкую бумагу нащупывает маленькие бугорки семян и вдруг представляет, как они лопнут весной, выпуская первые ростки. Как через год на этом месте снова будут оранжевые огоньки. Как через пять лет яблоня, может быть, всё же вырастет и даст первые плоды.

Рома смотрит на Яну — на небрежно собранные рыжие волосы (как у Лили), на углубившиеся складки вокруг рта. А она на него — на эти знакомые морщинки у глаз, на седую прядь в тёмных волосах, которой раньше не было.

— Да, — соглашается она, — посадим их весной.

Рома впервые за долгое время тепло улыбается — нешироко, едва заметно, но этого достаточно.

Его плечо касается её плеча.

Тёплое. Настоящее.

Их руки — шершавые и грязные от земли — сплетаются.

Не для того, чтобы держаться; просто чтобы помнить — они всё ещё есть друг у друга.

Бумажные стаканчики остывают на парапете.