На манеже сломанная кукла. Углы, неверные сложения, трещины. Сонечка сжимает пальцы недостаточно крепко. Атласные ленты, опоясывающие хрупкие лодыжки, наждачкой проходятся по кончикам пальцев. Товстоногова ныряет в пустое пространство цирка. Многоголосый вздох заполняет его под самый купол, но голоса недостаточно плотные и не могут подхватить тонущее тельце. Сонечка видит, как до омерзения изящные, почти фарфоровые ноги превращаются в жучиные лапки. А потом замирают, странно спокойные, в центре круглого красного ковра.

Егор носится взад вперёд по пыльной дороге. Вокруг рта серо-коричневый контур, нос бордово-жгучий. Сонечка с ногами залезла на огромный пень, разморённая, изредка поскуливает: «Егорка, дай прокатиться». Его обещанное «Щас!» забралось в зенит, скоро покатится к горизонту.

Сонечка замечает согбенную спину, спешащую на аптекарский огород. Кричит, но бабушка глуха. Она стоит на коленях в дальнем углу участка. Вокруг цветёт пурпурный, оранжевый, белый. Цветы заглядывают бабушке за плечо, стараются высмотреть её секрет, прячут Сонечку. Запыхалась. Выдыхает шумно, вторя порывам ветра. Бабушка оставила отпечаток больных коленей на земле. Уютный, округлый, будто кто-то спал. Рядом чуть заметный холмик. Шевелится. Вздыхает. Бабушка говорит: «Смотри, пыхтит — пора вынимать». Достаёт покрытую лёгкой корочкой, в ярких коричневых веснушках запеканку. Творог внутри нежный, тающий, как снег. Сонечка думает, что так выглядит чудо. Сама же сметает дышащую землю ладонями. Серый мешок клубится, ворочается, как старая крыса. Страх, завладевший её руками, уже тянет за кончик колючую бечёвку. Внутри тьмы — круглая слепая голова, уши приглажены, рот пищит, рядом ещё одна, лапки крошечные с когтями-иголками, хватают оцепеневшие пальцы, колют до онемения во всём теле. Улица смазана в солнечных бликах, ноги то и дело запинаются, в руках вошкаются котята. Сонечка бежит к бледно-зелёному дому в конце улицы. Егорка!

Троллейбус шипит, открывая двери. Звенит, медленно пробираясь к следующей остановке. На окне красный прямоугольник с жёлтыми буквами: ЦИРК. Сонечка недовольна ошибкой. В центре плаката весёлый медведь на велосипеде. Цирк волшебный, там даже у медведя есть велосипед. И Сонечка просит пойти, обещает больше ничего не клянчить. В цирке красивая женщина машет тонкой блестящей палкой, а все в завитушках собаки бегают по кругу, перепрыгивают через нарядные тумбы и друг через друга. Мама говорит: «Это пудели». На манеж выбегают клоуны, хватают пуделей и женщину. Один кричит, другой от этого плачет. Слёзы фонтаном. Брызги противно ударяются Сонечке в щёку. Она прячется под пахнущий чем-то нежным мамин рукав. Мама смеётся. Лицо клоуна совсем рядом, пахнет оставленным на столе яблочным огрызком. Большая рука тащит уже плачущую Сонечку стоять на нарядной тумбе вместо пуделя. Смех летает вокруг Сонечки, щёки горят. Она почти не дышит, когда из воздуха появляется роза. Мама тычет пальцем в небо. Вместо неба — серая полусфера. Эквилибристы. Сонечка много раз повторяет про себя по слогам. Под куполом на двух жёрдочках летает пара. Гибкие, блестящие, как змейки, тела перескакивают с одной трапеции на другую, хватают друг друга за ноги и за руки. А между этими опасными рукопожатиями парят.

Прячась за домом, Сонечка репетирует номер с соседской кошкой. Крепко держит задние лапы полосатой тушки. Кошка орёт. Нужно хорошенько раскачаться и долететь до дерева. По спине пробегает молния, обжигает икру, руку. Правое ухо глохнет: «Нехристь! Кошку мучить!» Партнёрша падает и поспешно карабкается на дерево. До поступления Сонечка репетирует соло.

В училище волшебные костюмы жмут, натирают везде, где есть складки и выпуклости. Девочки брызгают лак для волос сначала на голову, потом на прыщавые ягодицы и припечатывают край леотарда. Их дрессируют, как медведей. Они сами дрессируют себя, как медведей. Никакой еды за несколько дней до выступлений. Бичуют себя страхом не дотянуть носок и улыбку. Ночью с рычанием и слезами прокатывают скользкие комки боли на бутылке из-под портвейна. Хуже дела обстоят с корпатурой. Мышцы от усталости отказываются включаться, ноги подгибаются в самых неподходящих местах: на переходе, на лестнице, на снарядах.

Доппель-трапе болтается над головой, стремительно раскручиваясь. Страховочный пояс врезается в рёбра, выдавливает жадный желудок. Эля Товстоногова тянет изящную ручку и шипит: «Давай, Смирнова! Ну! Жопу отъела». Затягивает Сонечку обратно на парную трапецию. Из-за толстой жопы Сонечка чаще выполняет скучные обязанности ловитора. А магия парения гордого вольтижёра достаётся по большей части Элеоноре. Родители Элечки так мечтали о заграничных турне, «Цирке Дивер» и ещё куче мест с такими же непроизносимыми названиями, как Элечкина фамилия. Но с таким подходящим именем — Э-ле-о-но-ра.

Простыни липнут к ногам. Шершавые, как руки старого антрепренёра. Он всегда заходит перед репетицией. Девочки шнуруют корсеты, поправляют чулки и ленты, светятся алой помадой вместо здоровья. Пальцы Филиппа Марковича проверяют готовность всего и вся по той самой причине, что он отвечает за успех представления. Девочки уверены: так и должно быть. В горле у Сонечки всё такое же шершавое. Длинный коридор общежития заканчивается общей кухней. Проём подсвечен почти полной луной. Вода из-под крана приятно обжигает пищевод, наполняет холодом желудок. Тяжесть беспокойного сна растворяется, выталкивается наружу этими бегущими вверх пузырьками хлора. Под окном чей-то невнятный голос. Сонечка выглядывает в окно. Под ним, за буйной зеленью, прячется тело. Тело качается, что-то бормочет под нос. И ссыт. Ссыт на стену их общей кухни. «Вот ведь сволочь!» — думает Сонечка. Наливает ещё воды в стакан и выливает на голову, что болтается под окном. Голова похожа на рыбу, выброшенную на берег: хлопает мокрыми губами, не способными к речи, пучит глаза и странно дёргается. Тело, опешив, пятится, не прекращая при этом ссать. Внутри у тела будто что-то ломается, оно кренится, падает и замирает. Лежит, как упавший с дивана плюшевый заяц. Половина Сонечки торчит из окна и говорит проваливать, а то милицию вызову. В ответ тишина и растущая мокрая тень там, где лежит голова. Месяц назад здесь шумели рабочие, выкорчёвывали плоский, вросший в землю асфальт, строили из нищей дранки опалубку, заливали безликим бетоном, что теперь важной ступенькой возвышается над молодой крапивой и одуванчиками.

Рука Сонечки сама ставит стакан на сушилку, а ноги беззвучно несут её обратно в комнату, лежать до утра, закутав голову сумрачной жёсткой простынёй.

Тумбы Морриса. Да что там! Даже фонарные столбы пестрят голубым. На фоне яркого неба — женщина в белом. Цирк. Воздушная гимнастка Софья Смирнова. Громкое имя летит вслед за её обладательницей, заманивая на представление. Всего шесть вечеров. Когда Сонечка парит, полагаясь только на себя, забывая про страх оказаться внизу, на запасном манеже. Купается в восхищении, когда после испуганных вздохов зал взрывается аплодисментами.