— Носу из дома не кажи после захода солнца, из трясины всякая дрянь лезть начинает, — старая ведьма всегда смотрела Кире прямо в глаза, когда говорила.

— Дрянь типа меня?

— А ты смешная. Я потому тебя до сих пор и не съела, — хохотнула ведьма и схватила посох, прислонённый к каменной замшелой стене дома.

— А ты когда вернёшься? — помедлив, спросила Кира.

— А что ты, спать одна забоишься? — съёрничала ведьма.

— Ой, ладно. Иди уже, куда шла.

Кира отмахнулась и вернулась к делу. Старуха толкнула дверь, вальяжно выплыла за порог, переставив сначала посох, а вслед за ним ноги хлюпнули в болотной жиже. Дверь всё не закрывалась. Ведьма не медлила, нет, смаковала. Смаковала влажный воздух, волю, безграничное пасмурное раздолье, старое серое небо над головой. Оглянувшись на Киру, улыбнулась зубастым ртом. Киру пугала ведьминская улыбка. Увидев её леденящий блеск краем глаза, Кира поёжилась, но клюнула на блесну, повернула к ведьме нахмуренное лицо и кивнула, сама не зная зачем. Ей нечего было сказать.

Кира отвела взгляд первой. Старуха вздохнула и захлюпала вперёд. Дверь захлопнулась. Кира осталась наедине с ветром, гуляющим в трубе, и заданием, порученным ведьмой.

Ведьма давала ей нелепые задания: посчитать, сколько раз за день крикнет выпь, гаркнет коростель или протрубит журавль; глядя в окно, засечь, сколько минут и в каком направлении дует ветер; следить за случайной залётной вороной, показать ей своё лицо, чтобы та запомнила, и насыпать ей подсолнечных семечек. Сегодня же Кире нужно было посчитать, сколько лет в совокупности всей древесине, из которой собралось нутро каменного дома на болотах. Поручи ей такое ведьма в первый же день, Кира бы запротестовала, взбесилась бы. Старуха это словно чуяла, потому давала Кире поначалу банальные поручения: посчитать горох, насушить сухарей, наварить пшённой каши. Видя, как Кира спешила сделать всё поскорее, старуха поучала её:

— Ты куда торопишься, мать? Просто сделай, и всё. Сделай, как сделается.

Кира не помнила, когда ей в последний раз не надо было торопиться. Не надо было думать о сроках. Как заведённая, она не могла перестать. Тогда старуха попросила её посчитать ночью звёзды на небосводе, а следующим вечером поджечь свечу, смотреть, как та сгорает, и после вновь пересчитать звёзды. Кира с трепетом обнаружила, что звёзд стало больше на одну. В ту ночь она спала так сладко, как никогда прежде не спала, даже в детстве.

Когда она купила болотники и решилась уйти на болота, она знала, что потакает безумной навязчивой мысли. Она желала завести себя так глубоко, чтобы не осталось сил на возвращение. Она жаждала загнать себя в ситуацию, из которой нужно выгрызть обратный путь. Она хотела замучить себя и посмотреть, что будет. Что она сделает? Завопит, упадёт, провалится, сгинет? Сорвёт голос до кровавой пены в уголках рта? Или тихо ляжет, чтобы заснуть и больше не проснуться?

Воображение оказалось скудным в сравнении с тем, что могла предложить реальность. Сначала Кира нашла пустоту, уйдя так далеко вглубь болот, что больше не было видно ни экотропы, с которой она сошла, ни высоток, чьи серые силуэты прежде колыхались и плавились в отдалённом мареве. Солнце жгло до жажды. Зажмурившись, Кира прокрутилась несколько раз на месте и сбила внутренний компас. Зелёное болото было всюду, было всем. Мозг Киры тут же забыл, что когда-то было что-то, кроме болота. Мозг породнился с топкой пустошью и повёл Киру дальше, в ночь. Когда ночь нашла Киру, а Кира нашла ночь, случилось совсем уж странное: сил не осталось, но и отчаянье не настигло. Кира села на первую попавшуюся кочку, подставила лицо колкой мороси и вслушалась.

Она возлагала большие надежды на болотный ветер. На его хлёсткий свист, гул, шелест, вездесущее преследование, всепроникающее присутствие, непрерывное наблюдение за ней, за Кирой, за двигающейся преградой. Ветер не обманул её надежд. Ветер выдул проклятый звон в ушах, от которого Кира никак не могла избавиться в городе. В голове гуляла тишь.

Вдруг чья-то рука опустилась Кире на плечо, а к уху подтянулся жадно дышащий, пересохший рот и резким, скрипучим, сухим вдохом вырвал тишь из её ушных раковин. Оглушающий звон взорвался в черепе, глаза застлало молниеносно белым. Следующее, что Кира помнила, — на удивление зубастая, крепкая улыбка старой ведьмы. Ведьма глядела на неё во все глаза — благо, видимых было всего два — и подносила к её губам пиалу.

— Полынь и мёд, — говорила ведьма, — полынь и мёд. Пей, мать, чтоб не помереть. Гадко будет, горько будет, но ты пей, потому как здорово тебя погрызть успели.

Кира не могла двигаться, потому пила, а ведьма всё глазела, изучала. Кира изучала её в ответ. Опрятная, неторопливая старуха с зоркими глазами ночной хищной птицы двигалась уверенно и ничего не спрашивала. Кира уснула, а проснувшись, обнаружила себя у очага. Она услышала голос старухи, как только открыла глаза:

— Я уйду сейчас, а ты себя береги. Как дома располагайся. До заката вернусь.

Так они и зажили. Кира не знала, сколько дней прошло. Ей не было интересно. В день, когда она считала годы, прожитые деревом, она впервые наткнулась на этот вопрос, выплыла из полости болотного безвременья. Дождь колотил по крыше, баюкая куцые, обглоданные чувства Киры, и она уснула, не дождавшись возвращения ведьмы. Ей виделась ночь на холодном и чёрном лугу, а луг был озером, что не имело дна, и в его чёрных водах плавали серебристые, не знавшие солнца костяные рыбы. Кире уже не единожды снилось это озеро. Прежде она барахталась и боролась, но в этот раз позволила себе утонуть. Утонув, она поплыла. Вынырнув, она выползла в лес, отряхнулась, как мокрая псина, и пошла косолапить мокрыми, мощными лапами по волглой, чавкающей, мшистой подстилке. Зубы её зудели по сырому мясу.

Когда Кира проснулась, старуха наливала им обеим чай.

— Сны под полной луной, — говорила она, — сны вещие. Что ты видела сегодня ночью?

Тело Киры отпружинило раздражением. Впервые ведьма требовала хоть немного открыться.

— Зачем тебе знать? Ты что тут делаешь вообще? А дом этот как тут? — взбеленилась Кира загнанно и жалко даже в собственных глазах.

— Злая ты, мать. Ты сама тут почему? Потому что надоели все и вся, и в ушах гудело так, будто голова застряла в трансформаторной будке? Вот и подумай, с чего тут другая женщина обосновалась. Не с того мы с тобой знакомство начали, ой не с того... Имени моего не спросила ни разу. Хороша, гостья незваная! Я знаю, могла бы мудрее быть, первая спросить тебя, как звать-то, но нехорошо ты делаешь, мать. Беглой меня не считаешь, вроде, только старой ведьмой кличешь. Тоже мне, солидарность... Как старая, как одна, так сразу ведьма?

— Так я ж про себя. Вслух ни разу не... — содрогнулась Кира.

— Ну, ведьма-то ведьма, и старая — не отрицаю. Но имя ж у меня есть.

— И как же тебя зовут?

— Лоухи зовут меня, и вся эта тёмная пустошь — мой дом, как и твой теперь, Кира, — старая ведьма клацнула зубами, сложив их в улыбку, и улыбка эта вдруг показалась Кире самой родной. Такой же родной, как вечная тёмная пустошь.