Сад пах прелыми грушами и яблоками. Их было так много, что никто не успевал их собирать. Они созревали и становились грузными. Тонкий черенок, которым они крепились к дереву, не выдерживал тяжести и обламывался. Плод ударялся об землю, отскакивал и уже на ней продолжал взрослеть до скукоженности и черноты.

Родители много раз грозились выкорчевать старые деревья и вспахать участок под огород. Использование соток под яблони и груши казалось глупой тратой земли. Фрукты было не закатать в банки, не пожарить на ужин. А значит, с них не прокормиться — не выгадать пользы.

Я брала со взрослых клятву сердцем, что они не тронут сад. Тогда это было самое страшное обещание. Смертоноснее в семь тысяч раз, чем клятва мамой. По преданию, те, кто его нарушали, падали замертво и никогда больше не воскресали.

Сад был мне другом и убежищем. В нём я пропадала все тёплые дни, покоряла древесные небоскрёбы, вела наблюдения над червями и строила жильё из сухих веток.

Как-то я дважды перекопала сад детским совочком. В первый раз — когда мама сказала, что в нём давным-давно жили мамонты, и в земле можно найти их останки. Я была одержима идеей отказаться от всех достижений человечества, чтобы заново построить собственную цивилизацию. Останки мамонтов мне бы пригодились для изучения прошлого. Я бы собрала останки в скелеты, нарочно неправильно, чтобы опровергнуть все выводы прежних учёных. Мои бы мамонты напоминали груду костей на ножках. Я бы выступала с ними на научных симпозиумах и стыдила коллег за то, как сильно они заблуждались.

В саду я бы открыла музей мамонтов и водила экскурсии. Ко мне со всего мира съезжались бы любители древности. А мой маленький городок, где закрыли последний кинотеатр «Комсомолец» из-за молнии в фундаменте, наполнился бы людьми с фотоаппаратами.

Мэр города вручил бы мне грамоту за развитие туристического потенциала. У нас ведь из достопримечательностей — только странноватый изобретатель, который в городе размером с дачу двадцать лет рыл метро. А после моих трудов и сенсационных открытий у нас бы появились музей международного значения и толпы туристов.

Мамонтов я тогда не нашла и ужасно злилась на маму. Даже подливала ей канцелярский клей в пюре в наказание за враньё. А потом мама наболтала, что видела в саду черепах. И я, уже однажды одураченная её байками, во второй раз перерыла весь сад. И снова без находок, не считая пары монет десятилетней давности.

Ко мне на чаепития в сад съезжались мировые знаменитости: Винни-Пух, британская королева, агент Малдер и Барби с гнущимися во все стороны руками. Иногда к нам заглядывала моя прабабушка, которая, если верить папе, была дьяволом в платочке. Я её застала скрипучей, лежащей, плохо пахнущей, но не злой. В сад она прилетала на той самой кровати, где провела последние дни — с железными прутьями у изголовья. А во время чаепития оттопыривала мизинец и любезничала с Елизаветой, будто она и сама монаршая особа, хотя всю жизнь провозилась в земле.

Неудобства она доставляла только Малдеру, когда тот заводил рассказы про сверхъестественное и необъяснимое. Прабабушка в такие моменты хрипло вздыхала, закатывала глаза и цыкала. Примерно через минуту она врывалась в рассказ агента с новостью, которая каждый раз начиналась одинаково: «Да это что! Вот у нас в деревне!..» Если верить прабабушке, то там несли яйца безголовые куры, из-под лавок по-собачьи брехали коты, а в озере рыбы с рогами утаскивали на дно за трусы купающихся.

Гостей я угощала пирогом из песочного теста, а в чайник заваривала листья смородины с куста. Как-то Барби в чашке попался то ли клоп, то ли тля, и та заверещала. Прабабушка дала ей крепкого подзатыльника и прибавила: «Жуй и не ***!»

Меня так рассмешила эта фраза, что я её запомнила. А потом крепкий подзатыльник достался и мне, но от мамы. Я сидела на встрече с её подругой и слушала, как за той начал ухлёстывать какой-то Ванька, который был для неё простоват. И тогда я ей от всего сердца посоветовала не ***. Так подзатыльник, вышедший из сада, облетел вокруг Земли, догнал меня, и я поняла: любое рукоприкладство, которому я не препятствую, возвращается.

Я уже оканчивала второй класс, когда наш дом и мой сад понадобились некоему Славику. Папа говорил, что он бандит, а мама — что козёл. Сам Славик называл себя меценатом и обещал, что после продажи участка построит на нём центр для детей. Я очень хотела секцию плаванья и выставила Славику собственные условия: ты нам строишь бассейн в огороде, а я никому не скажу, что ты бандит и козёл. Говорила это я ему наедине и втайне. Поэтому его ответ мне («Пошла на хрен») родителям я тоже не передала.

Шёл второй месяц переговоров. Взрослые и сами уже слали Славика, а он в ответ пообещал поджечь дом. После этих слов комнаты стали наполняться коробками. Мама каждую подписывала кругленькими буквами: «хрусталь», «посуда», «зимние вещи». И я поняла, что пора прощаться с садом.

Он всё так же пах прелыми яблоками и грушами. Я дышала сладковатым воздухом с закрытыми глазами и хотела в себя вобрать его побольше. Представляла себя флаконом духов с крышечкой в форме широкополой шляпы. И что в меня, через каждый вдох, вливается по капельке маслянистой жидкости. Хватит ли мне столько аромата на год? А останется ли мне на всю жизнь? Смогу ли я в старости пахнуть садом, а не как прабабушка?

Что-то коснулось плеча. Я открыла глаза и увидела склонённого надо мной костяного мамонта. Он был невпопад собран и смотрел на меня пустыми глазницами. Я обернулась и увидела их всех: здоровяки с бивнями, растущими прямо из головы, с закрученными в спираль позвоночниками и расставленными в диагональ ногами. А потом из-под земли стали появляться морские черепахи. Каждая размером с поднос и с пятнистыми лапами. Они ползли по опавшим яблокам и грушам. Зря я, получается, маме клей в пюре подливала.

В конце сада появились фигуры. Они шли мне навстречу рядком. Первым я узнала Винни-Пуха. Он помахал лапой, и его короткая футболка оголила жёлтое пузо. А потом и всех остальных — Малдера в галстуке, королеву в голубой шляпке, Барби в цветных лосинах и прабабушку в тёмно-синем платочке.

Прощание — событие молчаливое. Все слова в такой момент ненужные. Мы тихо постояли и тихо обнялись, я порассматривала их лица, окинула взглядом черепах с мамонтами и зашагала к дому.

В груди всё кипело, подкатывали всхлипы и горячие слёзы. Хотелось откинуть голову, как крышку чайника, и выпустить пар.

Я почти дошла до двери, как меня окликнули по имени скрипучим голосом. Повернулась, а там прабабушка в своём сером платье: теребит кончики платочка и протягивает ладонь.

— Это тебе.

В руке — коробочка с мозаикой, на обложке Жасмин. Я её потеряла в прошлом году, горевала по ней ужасно, искала под каждым кустом и чуть было в третий раз не вспахала сад.

— Не хотели тебе отдавать, самим нравилась. Но раз больше уже не встретимся... — призналась она, вздохнув.

Я схватила коробочку и на полной скорости пробежала в дом, мимо застывших родителей.

Через год новый дом, который построил Славик на месте нашего, сгорел. Никого не смогли спасти.