Светлана стояла посреди огромного помещения с тонущим во мраке потолком. Через узкие окна пробивался утренний свет, рассеиваясь тусклыми золотыми полосами, в которых плавали крупинки пыли. Густой воздух с терпким запахом горьких трав и старого дерева возвращал давно ушедшие воспоминания. Каждое движение отдавалось длинным эхом, и даже самый осторожный шаг звучал как одинокий смех посреди полной тишины. Она не понимала, есть ли кто-то ещё рядом с ней, но отчётливо ощущала, что со всех сторон на неё внимательно смотрят.

Светлана пыталась понять, почему она здесь, и, самое главное, что ей надо сделать. Так бывает, когда зашёл в комнату и не можешь вспомнить зачем. Тогда самый действенный способ — это проследить, как ты сюда попал, как всё началось. А когда всё началось? Вчера? Да, точно, вчера!

Вчера они праздничной процессией шли по песчаной сельской дороге: бабушка, мама, сама Светлана и впереди — её пятилетняя дочка Лиза, которая прижимала к груди маленькую баночку разнотравного мёда, завёрнутую в пёстрый лоскуток. Женщины несли банки побольше, пироги с щедрой грибной и капустной начинкой и ещё тёплый домашний хлеб. Одеты все были, как это бывает во время долгого житья на даче, в вещи из бабушкиного сундука. Длинные юбки и платья, покроев и расцветок из разных десятилетий, цепляли песок и придорожные репьи. Рубашки и тонкие летние кардиганы прикрывали голые плечи, на голове у каждой была косынка или платок.

— Ой, ну невеста! Ну невеста! — умилённо повторяла бабушка каждый раз, когда Лиза, освобождая одну руку, играла своей юбкой на манер цыганки.

По обе стороны дороги росли высокие кусты в завитках скромно цветущих вьюнов, редкие дикие яблони с потрескавшейся корой и почти без листьев предлагали случайным гурманам свои мелкие плоды. И вот, впереди показалась цель их похода — вышитая металлом ограда, яркие пятна бархатцев, многоглазые гладиолусы и пышные астры. За ними — скромная сельская церковь: белёная, с бледно-голубой дверью, ставнями и золотыми, слепящими на солнце крестами. Двери были широко открыты, и люди радостно вплывали в её прохладное чрево, крестясь, здороваясь и поздравляя друг друга, поглядывая на банки с тягучей сладостью всех оттенков золота и делясь контактами пасечников. Около длинного стола, устроенного справа вдоль стены, суетились прихожанки, принимая и раскладывая принесённое угощение, направляя к батюшке тех, кто хотел освятить мёд, и указывая на лавку с церковной утварью тем, кто в этот праздничный день хотел поставить свечи.

Пока старшие женщины, присоединившись к своим подругам и знакомым, выкладывали пироги, Светлана с дочкой направились к алтарю. Там они аккуратно сняли крышку с мёда, подготовив его к освящению. А потом настало время любимого Лизиного занятия в церкви — свечей. Список имён, которые семья поминала, ставя свечи за упокой, слава Богу, не менялся уже несколько лет, с тех пор как не стало дяди Коли. Того самого дяди Коли, который никогда не упускал случая сказать колкость или, если повезёт, довести до слёз.

— Господи, упокой душу раба твоего Николая... — шептала Светлана, пристраивая разгорающуюся свечу.

Мама с дочкой ставили свечи за ушедших родственников, вспоминая каждого по имени и читая короткую молитву, пока толстый, почти неохватный пучок не превратился в аккуратную россыпь огоньков на прямоугольном подсвечнике.

Просить о здравии и благополучии было радостнее и приятнее. Лиза держала в кулачке свечки, по одной, встав на цыпочки и вытянувшись всем тельцем, зажигала их от горящих просьб за других людей и отдавала маме, чтобы та находила место, куда их втыкать.

Рядом встала старушка из соседнего села, которую Светлана несколько раз видела, но имени не знала. Та деловито крестилась, шептала молитвы одними губами и вдруг, взглянув на Светлану как-то озорно, улыбнулась и спросила:

— А ты за себя-то свечку поставила?

— Нет! Да и нельзя за себя ставить! — удивлённо ответила Светлана.

— Как это нельзя? За себя-то родненькую? Да милое дело! Даже нужно! — воскликнула старушка и отправилась к другой иконе.

— Мама, мама! Я хочу сама поставить свечку за боленного тёти-Галиного Рекса. Подними меня! — попросила Лиза.

В голове промелькнуло: «Ну нельзя же мне!», но дочка с такой мольбой смотрела искрящимися наивностью и радостью глазами, что Светлана, поморщившись, подняла её.

Когда все вернулись домой после службы и праздничного обеда, Светлана принялась укладывать уставшую и разморённую солнцем Лизу.

— Не буду спать! Хочу играть с Рексом! — из последних сил хныкала и возмущалась дочь.

Проходившая мимо бабушка Светланы почти автоматически выдала:

— Ох, Лиза, Лиза! Будешь так капризничать, тебя никто замуж не возьмёт!

Лиза на секунду замерла, потом чуть покряхтела, больше уже для вида, сообщила, что проверит соседского пса позже, попросила у мамы привезти из города новое нарядное платьице и, под тихое покачивание, заснула.

Появилась та самая «мамина свободная минутка», которой можно распоряжаться как хочешь. На столе рядом с диваном лежало несколько книг о приключениях Фандорина. Их Светлана привезла из города ещё в июне, чтобы как тогда, в юности, насладиться чтением на даче, проглотить книгу за день и не спать, пока не узнаешь кто злодей! Открыв «Азазель» на семьдесят пятой странице, она поняла, что из знакомых ей персонажей был только Эраст Петрович, а что происходило в книге, восстановить не получалось вовсе. «Ну вот! Хоть опять заново начинай», — загрустила Светлана, отлистывая несколько страниц назад.

— Доча, ты завтра во сколько уезжаешь? — возникла перед ней мама.

— Утром, рано. Вы ещё спать будете.

— Завтра к нам Лебедевы на ужин придут, так я им твой старый параплан для племянника отдать обещала. Слазь на чердак, принеси.

От перспективы тащить что-то по узкой крутой лестнице потянуло под рёбрами. Ещё с утра не отошло — когда Лизку подняла.

— Мам, я что-то устала, чувствую себя не очень. Давай они его завтра сами снимут.

— Да ты что? — удивлённо отозвалась мама. — Его ещё от пыли протереть надо. Нельзя же так отдавать!

— Ну надо так надо, — со вздохом, тихо сказала Светлана.

В августовский полдень под крышей дома было пыльно, липко и невозможно вдохнуть. Она пробиралась среди стопок журналов и книг, перевязанных бумажными верёвками, и думала, читал ли их кто-то дальше семьдесят пятой страницы. Наткнулась на жёлтый с красным чехол, и сразу воспоминания и чувство радости, как будто встретила старого друга, пронзили Светлану. Вот она лёгкая, юная расправляет на траве яркую медузу ткани, проверяет тонкие стропы. Поворачивается к крылу спиной, щёлкает карабинами, вдох и... побежала, побежала... оторвалась — и вот уже Земля превратилась в двухмерную карту. Воздух здесь плотный, упругий, его хочется съесть! Здесь только она, её восторг, её мысли и тишина!

Светлана пыталась вспомнить, как так получилось, что её радость, её сокровище сейчас вот так — пыльное и забытое — лежит на чердаке. И вроде бы ничего не произошло, но вскоре после свадьбы параплан переехал сюда. И теперь ему предстоит новая прекрасная жизнь с другим хозяином. А ей...

— Свет! К тебе Рита пришла, спускайся, — закричала снизу мама.

— Я сейчас, — ответила Светлана, потянула за ручку чехла со всем снаряжением для полётов. Боль костлявой рукой схватила её за живот и поверх липкого, пыльного пота чердака окатила холодной струёй. Она постаралась занять положение, где боль будет не такой сильной, и можно, мелко и часто дыша, впустить в лёгкие хоть немного воздуха.

— Све-е-етик! Ты где? У тебя всё в порядке? — В полу чердака показалась Риткина белокурая голова.

— Да, Рит, да! Я сейчас! — отозвалась Светлана.

Рита с удивительной лёгкостью и скоростью перелетела через весь чердачный хлам, и над Светланой склонилось её озабоченное лицо.

— Светик! Да ты вся дрожишь! Ты что тут тащить собралась, тебе же сейчас тяжёлое нельзя! У тебя когда операция?

— Да завтра уже. Так что не страшно.

— Ты своим так и не сказала?

— Рит, ну зачем их зря волновать? Подумаешь — грыжа. Из больницы на следующий день отпустят, отлежусь пару дней в городе, мои и не заметят.

— Вовка твой когда вернётся?

— Через неделю. Сказал, что пораньше постарается, но ничего не обещает.

— Свет, давай я с тобой завтра поеду!

— Да нормально я, нормально.

Светлана проснулась ещё до рассвета, но открывать глаза не торопилась, как будто пыталась задержать наступление нового дня. Второй залп будильника поднял в ней сдерживаемую тревогу. А третий полностью разбудил и выгнал из тёплой постели.

Пробиралась по дому она почти на ощупь, чтобы не включать свет и не разбудить родных. Быстро приняла прохладный душ, но какая точно была вода, понять не могла. От поднимающегося волнения всё тело как будто лишилось чувствительности. А может быть, от большого количества обезболивающего, которое она приняла за последние несколько дней. Потом она дольше обычного одевалась, как будто и здесь была возможность отсрочить, отложить начало этого дня. Но вот шнурки завязаны, дверь открыта, повёрнут в замке зажигания ключ.

И вот уже асфальт потянулся одинокой полосой туда, где небо неторопливо расправлялось из темноты, словно вспоминало, каково это — светить. Через какой-то час она начнёт свой день в крае бесконечной кафельной плитки и стерильности, где пахнет антисептиком и металлом. Там она заснёт — всего на полчаса, а может, и меньше. И тут градом, от макушки до пят, прокатилась мысль: «А вдруг навсегда! Господи, как же страшно!»

Светлана остановилась на обочине и дрожащими пальцами поменяла запрос в карте. Через полчаса она стояла посреди огромного храма с высокими сводами. И вот она у подсвечника, и свеча готова полыхнуть от лампады, отправить Богу весточку. Но она медлит, не знает, как... Какая молитва... Как это... Как сказать... о себе... И вдруг защемило в носу, размыло глаза влагой, и почти без звука, одними губами, она произнесла: «За меня... родненькую».