— Кач-кач, кач-кач, на берёзе сидит грач, а грачиха на ели кричит: «Дуня, не реви...»

— Надо петь «не боли», — хрипло говорит Дуня: голос из-за ангины ржавый, скрипит и не слушается. — Дуня болит.

— Болеет, — ласково поправляет бабушка. — Дуня болеет. А грачиха меж елей кричит: «Дуня, не болей...»

Бабушка умеет чинить всё: и порванный шарф, и Дунины неправильные слова. Только маму починить не смогла. «Спилась твоя мамка да померла, — говорят иногда Дуне деревенские. — И семью пропила, и жизнь». А больше у Дуни с бабушкой никого нет.

Дуня закрывает глаза и проваливается в зыбкое ангинное марево. Щёлкают спицы в бабушкиных руках, сплетается в узор Дуниной жизни синяя шерстяная нить. В избе жарко, плывёт в тусклом жёлтом свете протопленный воздух, плывёт тёплый бабушкин голос, ласковая «баюкалка»:

— Есть в лесу под ёлкой хата, там уснули медвежата, лишь один не хочет спать...

Дуня проваливается в сон, и ей кажется, что она — тоже медвежонок, спящий за снегами, за полями, в далёком зимнем лесу.

* * *

Холод. Как же задрал этот собачий питерский холод. Еве кажется, что она пропиталась им насквозь, что её руки там, в карманах, стали льдом, и сквозь прозрачную кожу просвечивают хрустальные кости.

Ева ненавидит Питер, в который влюбилась глупой школьницей, нарисовала себе образ чудесного города-кру́жева с ажурными реками и мостами, а получила вечную холодрыгу, пыль и бесконечные толпы в метро. Ева ненавидит собственное имя и давно представляется всем Евой — чем не сокращение от Евдокии? Ненавидит бабушку, давшую ей это имя; бабушку, которая так не хотела отпускать тогда-ещё-не-Еву в Питер, а потом зачем-то сдалась и отпустила. А ещё потом бросила одну — совсем, навсегда.

Ева ненавидит старую коммуналку, в которой кроме неё шесть соседей, бесчисленное множество тараканов и паук под потолком в углу ванной. Ненавидит работу, за которую держится, потому что после истфака больше нигде не нужна. Стоять у метро, выцеплять в толпе безликих людей, просить «уделить минутку», опрашивать по одному и тому же сценарию: а вы любите котиков? Слышали про наш фонд? Как относитесь к благотворительности? Но она стои́т, и выцепляет, и повторяет раз за разом одно и то же, потому что чёртовы циферки, пожертвованные-выпрошенные деньги, результаты, которые должны быть в отчётах. Потому что если она не соберёт достаточно средств на приют для котиков, то ей самой будет негде жить — хоть ты в тот же приют просись, в холодную кошачью клетку.

Иногда Ева завидует котикам. О них хотя бы кто-то заботится.

— Даже двести рублей, которые вы ежедневно тратите на кофе с собой, спасут жизни и помогут нашим питомцам обрести настоящий дом...

Говорит и не верит себе.

Ей бы кто помог.

* * *

Народ идёт вяло, в минус двадцать никто не проникается замерзающими котиками — все замерзают сами и спешат в тепло, домой, к семьям. Ева стоит у эскалаторов на станции метро до десяти вечера, но котикам сегодня не везёт. Как и самой Еве.

Наутро она, естественно, заболевает. По горлу будто прошлись наждачкой, а кости раздробили катком. Ангинами Ева мучается с детства. Но в детстве рядом была бабушка, которая могла вылечить всё; сейчас бабушки нет.

Ева вытряхивает аптечку: только пара таблеток парацетамола. Обход соседей приносит два пакетика «Колдрекса», треть банки вишнёвого варенья и обещание купить лекарства вечером, после работы. На Евины последние деньги.

Ева думает, что надо бы вызвать врача. Долго смотрит на экран телефона. Кажется, звонит, и кажется, ей отвечают «ждите в течение дня», но Ева уже «плывёт» от температуры и ни в чём не уверена.

Серое небо в окне становится лиловым, синим с оранжевым отливом, фиолетовым, чёрным. Врач не идёт. Соседи с таблетками не возвращаются. Ева тонет в темноте комнаты, в серо-лиловом бреду, не в силах дойти до выключателя и зажечь свет, не может ни проснуться, ни заснуть окончательно.

И тогда, сама не осознавая, она обхватывает себя руками за плечи, начинает медленно-медленно раскачиваться вперёд-назад, укачивает себя, как малыша в колыбельке, убаюкивает шёпотом:

— ...в ней уснули медвежата, лишь один не хочет спать, маме стал надоедать. Капризуля косолапый просит: ужин мне состряпай, мне в постельку принеси мёду, рыбы, колбасы...

Плывёт по комнате сизая тьма, летит снегопадом тихий шёпот:

— ...баю-баю, надо спать, отвечает сыну мать. Ты уснёшь, и сон придёт, всё в корзинке принесёт...

И где-то давно-далеко бабушка поёт температурящей маленькой Дуне ту же песню, и снег заметает маленькую могилку на деревенском кладбище, ложится на деревянный крест, на овальное бабушкино фото, укрывает поля, и леса, и девочку Дуню, и девочку Еву. И сон приносит потерявшейся в чужом ледяном городе Еве воспоминания, и тепло, и дом, и любовь, и, наконец, желанное забвение.

* * *

Чтобы купить билет, приходится продать на «Авито» дорогие брендовые наушники, на которые Ева копила полгода. Теперь она раз за разом тянется за ними в сумку и не находит, и от этого в сердце — гулкая непривычная пустота.

Впрочем, без наушников можно слушать утешающий перестук колёс поезда. Тудух-тудух. Туда-туда. Домой-домой.

Пару недель назад Еве звонила бывшая одноклассница — говорила, что в родной деревне очень нужен учитель истории, работать совершенно некому — готовы взять даже без опыта и во всём помочь. А недавно неожиданно написал ещё и Серёжка, в которого она была тайно влюблена в старших классах, пока не променяла его на невзаимную любовь к далёкому обманчивому городу.

Так может, то, что ледяной чужой Питер так и не стал её судьбой — это тоже судьба?