От посёлка Маслозавода до центрального бухарского рынка полчаса быстрым шагом. Мимо невысоких заборов — глиняные кирпичи и штакетник, — мимо домов и садов Мария Михайловна выходит на главную площадь старого города. Утром, когда на площади никого и жара ещё не набрала силу, легко представить себя далеко в прошлом. Таким был старый город и сто лет назад, и триста: глиняные улицы, пруд и тутовые деревья.

Мария Михайловна заходит в кафе-мороженое. Просит сливочный пломбир в металлической креманке, потом второй. Ест не торопясь. После кафе — прямо по улице метров двести — выходит к колхозному рынку. «Девушка, арбуз семь копеек. Пять! Три копейки! Даром бери, девушка!» Волосы Мария Михайловна собирает в ракушку, закалывает шпильками, сверху повязывает золотистый платок из крепдешина. Не потому что уже бабушка — всю жизнь она ходит в платке, так привыкла. Платья носит длинные. С тех пор как познакомилась с Митей, Дмитрием Васильевичем, — ей было девятнадцать, ему двадцать один — он запрещает ей украшать себя и надевать что-то хоть сколько-нибудь легкомысленное. «Однажды купила пудру, а он насыпал вместо неё муки», — ради шутки рассказывает старшей внучке каждое лето.

С прямой спиной, не оборачиваясь на крики торговцев, Мария Михайловна идёт в овощные ряды. На рынке она бывает нечасто, только когда на каникулы приезжают внуки, только когда девятнадцатого июля — в день её рождения — в доме собираются все четыре дочери с семьями, и овощей из сада не хватает. В чём в чём, а в помидорах Мария Михайловна разбирается: этот, с зелёным корешком, сорвали сегодня, а этот вчера. Бычье сердце хороши в салате, розовые — в соусах, круглые яблочные — вприкуску.

«С походом!» — Мария Михайловна берёт с прилавка два самых больших и кладёт в сумку поверх покупок. Чему Мария Михайловна научилась в Бухаре, так это торговаться. «Ну апа, ну даёт!» — кричат ей вслед.

* * *

Когда-то на месте сада была одна сплошная пустыня. Митю, Дмитрия Васильевича, распределили на стройку в Бухару и выдали участок — такой большой, что если крикнуть с одного края, на другом не услышат. На участке был дом, как и все здесь — глиняный. Через пару лет стены рассохлись, пошли трещинами: «Ну что теперь, зато живём», — говорит Мария Михайловна дочерям.

Чтобы добраться до плодородного слоя, Митя вместе с их младшим сыном — тот в пятидесятые ещё был жив — вывезли полметра солончака. А потом приехала она, Мария Михайловна, и стала засаживать сад: инжир и сливы, персики и абрикосы, яблони и груши, виноград и розы.

Митя — главный по виноградникам, а розы — её. Мария Михайловна открывает калитку, проходит по тропе вдоль арыка и винограда и попадает к розам, здоровается. Их Мария Михайловна любит даже больше сливочного пломбира. Розы это знают и растут старательно.

Мария Михайловна собирает открытки с розами, читает книги о розах, знает биографию каждого куста. Особенно Марии Михайловне нравятся розы в честь королев: оттенка слоновой кости — Мария-Антуанетта. Галльская с вишнёвыми прожилками — императрица Жозефина. Перламутровая — принцесса Александра. Мария Михайловна ведёт учёт — итого в её саду двадцать три куста с королевскими именами.

* * *

К приезду внуков Мария Михайловна режет лапшу: замешивает на домашних желтках, раскатывает, подсушивает листы теста на верёвке. Чем острее нож, тем тоньше пряди.

К приезду внуков Мария Михайловна сушит пастилу на крыше сарая. В Бухаре яблоки растут плохо, опадают быстро — для пастилы в самый раз.

К приезду внуков Мария Михайловна сажает розы. Если бы могла, каждый новый куст она называла бы их именами: розы сами по себе не бывают, они всегда в честь кого-то. Их истории печатают в журналах, которые выписывает Мария Михайловна. Их истории она всё лето пересказывает старшей внучке. Не то чтобы внучка увлекается цветами, но между рассказами деда о войне и бабушкиными о розах всегда выбирает второе.

Однажды вечером Мария Михайловна говорит, что сейчас кое-что покажет. Они идут к забору, где кишмиш путается с малиной, переходят мостик через арык и останавливаются: «Золотые шары!» — объявляет Мария Михайловна. В тот год Хрущёв ездил в Америку, фотографии печатали все газеты, но больше всего Марию Михайловну заинтересовали тогда высокие жёлтые цветы у него за спиной.

«Жизнь, когда она есть, её надо жить, — думает иногда Мария Михайловна. — А когда заканчивается, всё исчезает вместе с тобой. Что остаётся? Одни цветы».

* * *

Мария Михайловна смотрит на меня с фотокарточки: «М. М. и Д. В., Раечка, 1928». Д. В. сильно выцвел. М. М. сидит с прямой спиной, смотрит строго и, конечно, не улыбается.

Дмитрий Васильевич умер в восемьдесят седьмом. Мария Михайловна прожила после Мити недолго. Посёлок Маслозавода переименовали. Участок и дом в девяностых передали милиции. Сад вырубили.

Раньше фотография стояла на туалетном столике моей бабушки. Раечка, удивлённый младенец в нарядном платье, — это она. Рядом с фотографией Раечка хранила открытку из коллекции своей мамы. Вот она: краска стёрлась, левый нижний угол помялся. «Чайная роза. 1966».

Такие я называю «Мария Михайловна».