Это называлось дневной стационар. Как летний школьный лагерь, только в больнице. Мы приходили с утра, взвешивались и мерили температуру. После завтрака были процедуры, после обеда тихий час, после полдника мы ещё немного играли и уходили домой.

Палаты были на первом этаже, окнами на лес. Нам разрешали гулять. И не очень-то за нами следили. Мы благонравно выходили через дверь, обратно влезали через окно, и наоборот.

Мне было десять лет. Моим подружкам, соседкам по палате Ане и Анютке — по семь-восемь. Другие девочки были старше, и их основным занятием было сидеть в обнимку с мальчиками. Мальчики были не против, чтобы я тоже сидела с ними в обнимку, потому что внешне я выглядела на двенадцать лет. Но мне нравился только один мальчик, которого все звали Робин Гудом. И он не обнимался с девочками, а стрелял из лука за больницей. Мы с Аней и Анюткой любовались им из кустов.

Была в нашей палате ещё одна девочка, ей было одиннадцать.

— Это Макака! — сказала мне Аня. — Она в нашем дворе живёт! Она в двадцать четвёртой школе учится. Ну знаешь, для «этих». И мама у неё в двадцать четвёртой школе училась!

Конечно, я знала, что это за школа «для этих».

— По тебе двадцать четвёртая школа плачет! — кричали учителя, ставя двойки.

— Ты что, из двадцать четвёртой школы? — говорили во дворе вместо «ну ты тупой».

И вот Макака была из этой школы.

Она была нескладная и несимпатичная, кожа у неё была такого оттенка, как будто она живёт на улице и моется под дождём.

Она очень многого не знала. Например, кто такой Робин Гуд. Она не понимала анекдотов и подколок.

Старшие девочки стыдили её:

— Посмотри на Лену! — (и показывали на меня). — Младше тебя, а ведёт себя нормально!

Что Макака ведёт себя «как дура», знали все.

Наверное, Макака тоже хотела обниматься с мальчиками, но мальчики с ней обниматься не хотели. И она пыталась очаровать их по-другому. В тихий час она снимала трусы и кувыркалась на перекладине над кроватью (почему-то над кроватями были перекладины). Между палатами были огромные окна, прикрытые белыми занавесками — ещё одна странность нашей больницы. И в соседней палате лежали мальчики. Макака просила нас поднимать занавески. И мы, которые умели вести себя «нормально», поднимали. И стучали в стекло, чтобы привлечь внимание мальчиков. Мальчики ржали, мы ржали. Макака кувыркалась.

Однажды я позвала Макаку поиграть в горячо-холодно со мной, Аней и Анюткой. Простая и весёлая игра. Выходишь из палаты, а оставшиеся берут твою вещь и прячут. Ты возвращаешься и ищешь. Подходишь ближе — тепло, отходишь дальше — холодно, совсем-совсем рядом — горячо.

Не помню, кто из нас предложил спрятать Макакин тапок снаружи, за окном. Скорее всего, я и предложила: я ведь была старше и изобретательней.

Я швырнула тапок в кусты, мы позвали Макаку и довольно долго ухахатывались, глядя, как она ищет, всё больше расстраиваясь и раздражаясь.

Наконец она совсем уж заистерила.

— Сдаёшься? — деловито спросила я, понимая, что шутка затянулась. — Ну ладно, сейчас!

Я вылезла через окно и рассчитывала достать тапок из кустов, как фокусник. Но тапка не было.

Макака заподозрила, что мы с самого начала решили над ней поиздеваться. Всем стало совсем не смешно.

Аня и Анютка выбрались из палаты и присоединились ко мне. Мы искали под самым окном, искали подальше, искали справа, искали слева — тапка не было. Макака тоже вылезла наружу и, рыдая, искала вместе с нами. Не знаю, куда делся проклятый тапок.

Закончился полдник, начали приходить родители. Санитарка позвала Макаку.

— Ну всё, — сказала Аня, — сейчас её мать будет скандалить.

И Макакина мать скандалила. Было слышно на всю больницу и, наверное, на весь лес:

— Ваши родители будут платить! Я пойду к вам домой! Я узна́ю, где вы живёте!

Меня это напугало так, как не пугали страшилки про гроб на колёсиках и Чёрную руку. Я чувствовала себя виноватой, и Макакина мать была символом неотвратимого возмездия.

За мной и Анютой родители обычно не приходили, за Аней приходила бабушка. И в тот день мы шли домой под её прикрытием, чувствуя спиной, что Макака и её мама преследуют нас, чтобы растерзать и сделать из нашей кожи тапочки.

Мы дошли до Аниного дома и попрощались. Аня и Анина бабушка были совершенно спокойны. Меня и Анюту трясло. Мы вместе перешли дорогу и расстались около моего подъезда.

Не помню, что я сказала родителям, но помню, как закрылась в нашей с братом комнате. Мне очень хотелось забиться под кровать, но я туда не помещалась. Я забралась в кладовку, села на пол и принялась ждать.

Я слышала, как пришла Макакина мама. Кажется, она орала. Но недолго. Скорее всего, мои родители дали ей денег. Они меня не ругали.

Опасность лично для меня миновала. Но оставалась ещё Анюта.

Я взяла себя в руки и пошла её проведать. Я ничего не знала о её семье, но, видимо, что-то чувствовала.

Анюта жила в соседней пятиэтажке, на третьем этаже. Я поднялась по лестнице и подошла к Анютиной квартире.

Дверь была приоткрыта.

Я осторожно заглянула.

Никогда не забуду то, что я там увидела. Это была очень голая квартира. Без паласа на полу и ковров на стенах, без «стенки» в гостиной и занавесок на окнах.

По этой квартире мать и отец ремнём и затрещинами гоняли худенькую семилетнюю Анюту, а она убегала от них и рыдала:

— Мамочка, прости! Папочка, прости!

Скорее всего, Анютины родители были алкоголиками. Скорее всего, они уже были нетрезвы.

Я вылетела из этой квартиры, из этого дома. Меня трясло от ужаса. Я забежала домой, опять спряталась в кладовке и тряслась там. Выбежала во двор, пометалась. Снова вернулась. Снова выбежала.

И наконец увидела Анюту.

Анюта брела в сторону улицы, чтобы сесть на автобус.

Родители велели ей ехать к больнице и не возвращаться, пока не найдёт чёртов тапок.

Наверное, у её родителей не было денег, чтобы заплатить Макакиной матери, как сделали мои и Анины родители.

Было, наверное, часов семь вечера. Это казалось страшно поздно. Маленькая заплаканная девочка должна была поехать на другой конец города, одна. Ходить по лесу за больницей, вечером, одна. Искать дурацкий тапок, которому цена три копейки. И всё потому что другая, очень умная и «нормальная», девочка придумала отличную шутку.

Если бы я была не я, а Пеппи Длинныйчулок, или Гарри Поттер, или какой-нибудь пионер-герой, я бы бросилась защищать Анюту от ремня: пусть бы лучше меня отлупили! Или отняла бы ремень и выбросила в окно! Ещё и проучила бы их!

Если бы я была не я, а хороший ребёнок из доброй детской книжки, я бы поехала вместе с Анютой, мы бы нашли тапок, и всё бы стало хорошо.

Если бы я росла не в 80-е годы, а в 2020-е, я бы сказала родителям обо всём, что увидела, и они бы постарались помочь Анюте.

Но я могла только стоять рядом со всхлипывающей и вздрагивающей Анютой на остановке, пока она ждала автобус.

Я совсем не помню, что было дальше. Конечно, тапок не нашли. Конечно, Анюта не заблудилась в лесу. Мы ещё сколько-то дней ходили в дневной стационар, как-то общались и во что-то играли. Но воспоминания об этом стёрлись. Всё отдавил несчастный тапок.

Он провалился в другое измерение, чёрное и холодное, о существовании которого я ничего не знала до того дня. И сквозняк дует оттуда до сих пор.