В осеннем парке пахло холодной сыростью, хрустели под ногами жёлтые кленовые листья. Свидание было первым, но он чувствовал себя спокойно, как при разговоре с близким.

Они ходили по мощёным дорожкам, смеялись тихим шуткам и смотрели в небо: ясное, свежее, высокое. Она внимательно слушала его, глядела в чёрный прозрачный пруд: листья на воде напоминали солнечных зайчиков. Подбирала что-то: то взявшийся из ниоткуда кошачий ус, то невесомую нитку паутины, то развязавшийся чужой браслет.

Между разговорами плела косичку из найденных то в пальто, то на улице нитей. Когда присели на лавку, он заметил толстый томик стихов, выглянувший из сумки.

— Что читаешь? — спросил, закинув ногу на ногу.

— Да всё подряд, — она поёжилась. — Но больше закладки люблю.

— Ты поосторожнее с этим.

— Дурак, — она хмыкнула и невесомо стукнула его по плечу. Тепло от её пальцев прошло сквозь куртку. — Ляссефилия, слышал о таком?

Захлопала пепельными крыльями стайка голубей. Порывшись в сумке, она бросила на асфальт горсть тыквенных семечек.

— Не слышал. Не заразно, надеюсь?

Она глянула искоса:

— Хочешь узнать?

В квартире стояла полутьма, и в тишине мерещился шёпот бумажных страниц, словно ветер играл с книгами. Она сбросила туфли, зажгла настольную лампу, и разом проступили стены, усеянные пёстрыми гофрированными, металлическими, стеклянными, магнитными лентами. Они росли от пола до потолка, шуршали, тянулись к людям. Он коснулся пальцами одной, потянулся к следующей.

— Закладки, — кивнула она, раскрасневшись щеками. — Китайские, японские, есть даже с Байкала. Друзья отовсюду везут.

Он молчал, глядя на одну из них.

— Рисовая бумага, — сказала негромко. В такт словам тоненько звякнули колокольчики.

— Каждая из них помнит только свою книгу, единственную, — она кашлянула от пыли. — А вон там, — прошла в соседнюю комнату, и голос её стал глуше, — закладки из жизни.

Он метался внутри себя между мальчишечьим любопытством и желанием сбежать из этого странного дома. Глаза её блестели так маняще, что он решился остаться.

— Чаще я сплетаю их сама — так лучше сохраняются воспоминания. Могу... показать. Если не боишься. — Глаза разгорались всё ярче.

Он сделал шаг к ней, взял за пальцы, мягкие и нежные:

— Закладок?

— Ляссефилии.

Он выбрал одну из косичек, закреплённых на низком потолке, — синюю, пахнущую морозом, с еловыми тёмно-зелёными иглами, будто свежими ещё, живыми. Она осторожно сняла закладку с крючка и попросила его зажмуриться. Их ладони встретились.

Его рвануло и понесло прочь из квартиры, за окна, за низенький город, шумные перекрёстки и стук магазинных дверей. Снег, и синяя мохеровая шапка, и запах сосновой смолы и сырых ветвей в костре — она танцевала под еловыми лапами, а кто-то — быть может, подруга — зашнуровывала ботинки. Из сугроба торчали две пары ярких лыж, белое солнце ползло по макушке неба, а в снежной тени виднелись заячьи следы...

Отшатнулся. Закладка медленно опустилась на пол.

— Мне хочется не только перечитывать старое, но и... переживать всё это, понимаешь? Вот тут — выпуск из института, фруктовое вино и хлопушки, наш декан с красной лысиной смеётся в караоке, и столько слов, и друзья рядом. Вот эта лента — одна из первых. Видишь, выцвела вся. Утро у родителей, мама жарит оладушки, а папа почти съел всё варенье из пиалушки...

— Пиалушка, — с нежностью повторил он и поцеловал её.

— Ты же не думаешь, что я сумасшедшая? — Она тяжело дышала, лбом прижимаясь к его лбу.

— Нет. Ещё одну хочу увидеть. Можно?..

Целое облако из нитей, бумажных лепестков, колокольчиков, ракушек, камешков и засушенных цветов шумело над их головами. Она подпрыгивала, волновала облако, перебирала собственную память.

Он крутил неведанную прежде «ляссефилию» на языке и улыбался, искренне и широко. Чувства пронизывали его тёплой нитью, и он надеялся, что первое их свидание станет очередной закладкой, к которой можно будет возвращаться снова и снова.