Остановка как остановка. Современная, стеклянная, открытая всем ветрам. Я сижу одна на узкой деревянной скамейке, и мне впервые не холодно. А ведь на улице зима.

В первый раз я опоздала на автобус под номером три. Стояла, как будто в оцепенении, а перед самым входом замотала головой и шагнула назад. Не смогла уехать вот так, сразу. Народ недовольно зыркал на меня, цокал, а какая-то женщина средних лет с сочувствием покачала головой. «Всё равно же ехать», — едва разборчиво прошептала она, но двери захлопнулись, и я осталась на остановке. Впрочем, со мной остались ещё несколько человек. Таких же нерешительных.

Через несколько дней я ждала уже девятый. В тройку набились толпой, под завязку, и я снова удивилась, как быстро они успевают здесь всё доделать. Очередь к автобусу номер девять была уже гораздо спокойнее и молчаливее. И всё-таки, когда пришёл мой черёд, я так и не смогла занести ногу на ступеньку. Водитель посмотрел на меня мудрым, всё понимающим взглядом. Я осталась. Снова.

За месяц я успела почти всё, что хотела. Ещё раз слетала на юг к родителям. Пообедала с братом, как мы делали на его последних курсах универа, когда я уже работала, а он жил в общаге. Странно, что обычный фудкорт в местном торговом центре был для нас местом главных секретов и откровений. И на пару ночей задержалась у подруги, в уютной квартире на пятом этаже хрущёвки, где мы когда-то допоздна придумывали миры для фантастических романов. Написали в итоге только один. Наивный, почти детский, с пафосными диалогами и звоном мечей на каждой второй странице.

Только к бабушкам так и не смогла. Испугалась. И за них, и за дедушек. А ещё — чувствовала себя очень виноватой, при том что моей вины вроде и не было. Всё произошло случайно. Хотя кого это когда утешало?

В автобусе с номером сорок было полно свободных мест. Я села на ближнее, сразу за водителем. Мы стояли на остановке долго, очень долго, показалось — целую вечность.

— А какой номер у следующего автобуса? — осторожно спросила я, поймав взгляд водителя в зеркале заднего вида.

— Следующего автобуса не будет, — спокойно ответил он и завёл мотор. — Тот, кто не уедет сейчас, навсегда останется где-то между. Вы же не хотите здесь застрять?

«Осторожно, двери закрываются, следующая остановка — на той стороне», — сказал механический голос, и двери начали съезжаться. Я рванула наружу.

* * *

Я сижу одна на узкой деревянной скамейке, и мне очень, очень холодно. Мимо проходят люди, но я молчу и стараюсь не привлекать к себе внимания. Я жду.

Он выходит из автобуса. Узнаю его сразу: походка, фигура, и даже куртка с оранжевой подкладкой на капюшоне — такие невозможно родные, что я почти плачу. Начинаю кричать изо всех сил, но он не слышит. Спрыгиваю на мокрый снег, запачканный выхлопными газами и дорожной грязью. Бегу, путаюсь под ногами у прохожих, врезаюсь в его ботинок и заглядываю в глаза: пожалуйста, только узнай меня, только не проходи мимо! И не выдерживаю — обнимаю его ногу, мяукаю так истошно, что почти срываю горло.

* * *

Я снова живу дома. Сплю на нашей кровати, смотрю на снег и метель из окна и каждый день встречаю его с работы — прямо как в той, прошлой жизни. Он покупает мне курицу и мою любимую молодую картошку. Первую я уплетаю за обе щеки, со второй теперь играю, загоняя под шкаф по полкило в неделю.

По ночам, когда он начинает недовольно бурчать во сне, я снова обнимаю его и тихонько мурлыкаю, чтобы ему снились только самые светлые и добрые сны. Я теперь такое умею. А ещё — присылаю в его сновидения волшебные сказки, наши непрожитые дни и самые захватывающие сюжеты, какие только могу придумать. Недавно он начал их записывать. Сказал, что один из нас всё-таки станет писателем. И раз это не вышло у меня — теперь его очередь пробовать. А я периодически вношу в его тексты конструктивные правки, потому что ходить по клавиатуре — священная обязанность любой уважающей себя кошки!

И он снова зовёт меня Лисой. Как при жизни. Тем более что у меня наконец-то рыжая шерсть — до кончика хвоста. Кто сказал, что привидения могут быть только бестелесными духами?