бабушкино лицо надулось,

раскорявилось, стало похоже на медицинскую перчатку, нахлобученную на десятилитровую бутыль вина. дед всегда сам собирал малину, смородину и вишню, а потом хвастался перед соседями и бывшими сослуживцами, поливая бабушку с ног до головы обвинениями в лентяйничестве и бесхозности. это враньё, конечно. так мне говорила бабушка и заставляла целыми днями ходить по пятам за дедом, чтоб записывать, сколько дел в день делает он, а сколько — бабушка. она всегда побеждала, потому что дед об этом соревновании не знал. ягоды она не могла собирать по уважительной причине — в саду вечно роились дедовы пчёлы. двадцать два улья как-никак.

но исключения были. как раз в тот день мы с ней вместе пошли собирать чёрную смородину. весна и лето выдались жаркими, кусты расцвели уже в апреле, а теперь — в начале июля — ягоды переспели и посыпались на землю. их клевали куры, жевали червяки, а муравьи в судорожной суете пытались утащить хотя бы косточки. я боялась муравьёв, пауков и всех насекомых в мире, поэтому изнылась, и дважды бабушка пригрозила проклять мою глупую башку, чтоб я так и не выросла и осталась коротышкой. знала, куда давить, я стояла последней в шеренге на физре, и это доставляло поистине невыносимые муки. потом она пообещала оторвать мне руки, если я продолжу мять ягоду, и ещё разок сама взвизгнула, когда услышала рядом противный пчелиный жуж-ж-ж. бабушка никого так не ненавидела, как пчёл. разве что деда, который этих пчёл притащил и стал мнить себя медовиком со стажем.

надо ли говорить, что ни разу он не выкачал приличное количество мёда? пчёлы улетали от него каждое лето целыми семьями, он втайне от бабушки тратил остатки пенсии, чтобы купить мёда — и раздавал потом соседям, выдавая за свой.

конечно, бабушка при виде пчёл готова была рвать и метать. симптомы её аллергии страшные: судороги, кашель, сопли, слёзы. ещё и давление. бабушка и так всю жизнь была гипертоничкой — второй ребёнок сгорел прямо у неё в утробе, когда накануне родов тонометр показал 220/120.

но в тот раз всё вышло гораздо хуже. мне было лет двенадцать, бабушка ещё не успела состариться, и я никогда не видела её немощной. она громче всех в доме орала, когда мы что-то делали не так. она раздавала самые смачные оплеухи. так что когда она вдруг схватилась за поликарбонатную хлипкую дверь теплицы и начала медленно заваливаться набок, я испугалась не на шутку.

её лицо раздувалось, глаза вытаращились, и она всё повторяла: «липатомпч, липатомпч, липатомпч», — а мне казалось, что она издевается, ждёт, когда я поверю и испугаюсь, чтобы хохотать надо мной ещё неделю и рассказывать деду, как я «чуть не обосралась со страха». но нет, она точно не издевалась. я поняла это, когда она стала задыхаться, её губы посинели, и я помчала в дом, умудрившись поскользнуться на мытых полах и свалиться на пол. подбородок запульсировал болью, на ободранных коленках выступила кровь, но я тогда даже испугаться не успела — смертельный ужас уже сковал мою глотку; и когда я заорала с первого этажа на второй, дед ответил сразу же. судя по всему, в моём голосе было что-то настолько отчаянное, что он даже не стал притворяться, что задремал, как делал каждый раз, когда мы звали его на обед или окучивать картошку. особенно во втором случае.

дальше слабо помню. дед вызвал скорую. мы вдвоём перетащили бабушку в тень, я принесла несколько пакетов заморозки — свиное сало, клубнику и мелко нарезанный укроп. мы обложили её лицо, потом дед принялся искать место укуса. тут и скорая уже примчала. повезло — они были в нижней части нашего села. там как раз какая-то бабка померла, сердце жару не вынесло. наша оказалась крепче.

вскоре отёк начал сходить, и её лицо снова стало бледным. когда вино бродит, мы на него такие же белые перчатки надеваем. медицинские. у бабушки запас ещё со времён, когда она работала старшей медсестрой. подарили коробку в день увольнения.

когда вино бродит, перчатка натягивается так, что вот-вот — и лопнет, но держится, выполняет свой долг до конца. правда, разок разорвалась — и вся кухня стала местом извержения ягодной кислой жижи. пришлось потом заново белить печку, и бабушка отхлестала деда мокрым полотенцем по огромному пузу.

когда бабушка очухалась, она пояснила, что пыталась мне передать очень членораздельное послание, которое звучало в её голове как: «липа, дом, пчёлы». я должна была понять, что её атакуют пчёлы, потому что рядом цветёт липа, и надо скорей помочь ей добраться до дома. когда я сказала, что слышала только «липатомпч», бабушка обозвала меня дурой. дед засмеялся — и ему тут же прилетело растаявшим салом по лбу. сразу же после нам досталось за то, что мы посмели испортить столько заморозки. а потом бабушка ударилась в истерику, взвыла и кинулась на липы. дед материл её, я смеялась, и пчёлы роились вокруг нас.

это был самый яркий день того лета. наверное, потому что о нём нельзя было рассказывать родителям. причина была совсем не в том, что бабушка чуть не «угрохалась», выражаясь её языком. и не в том, что мы с дедом получили по первое число. и уж точно не в том, что я после того дня стала на регулярной основе представлять, как кто-то из моих близких умирает мучительной смертью. об этом уже я сама решила никому не говорить.

родителям мы не стали ничего рассказывать, потому что ночью бабушка подожгла дедовы ульи. огонь перекинулся на кучку сена для козы, а потом едва не вцепился в курятник. дед вызвал пожарных. мои волосы провоняли костром и пеплом, в носу осела чёрная пыль. бабушка стояла рядом в сорочке, и её голова ходила ходуном от дрожи. в какой-то момент я испугалась, что её тонкая морщинистая шея не выдержит — и голова отвалится. пришлось накрыть её плечи дедовой фуфайкой, которую он дал мне, чтоб не мёрзла. поднялся ветер, пчёлы в ужасе зудели, сбиваясь в тугие вихри, и улетали куда глаза глядят.

легли мы под утро. я хотела пойти к себе, но бабушка заставила меня остаться с ней. её спальня провоняла клофелином и церковными свечками, полы были липкими от мёда — его бабушка замешивала с тёплой водой, когда не могла заснуть. случалось это часто, практически каждую ночь. раз в месяц дед молча ставил под её кровать трёхлитровую банку мёда, и потом она долго материла его за необдуманные траты.

мы улеглись на узенькой кровати, бабушка вцепилась в моё плечо и быстро заснула, а я потихоньку потянулась к пульту и включила телек на самой низкой громкости. как раз уже начались воскресные мультики. но радовалась я недолго. слушать стало невозможно, бабушкины окна выходили в сад, и оттуда раздавался такой грохот, что дятел вуди с его омерзительным смехом показался мне сладкой трелью. пришлось встать и выглянуть в окно. на всякий случай я проверила, дышит ли бабушка, задерживая своё дыхание — я так всегда делала. мало ли что.

раздвинув шторы, я разинула рот. чистое голубое небо отлично просматривалось из бабушкиного окна, словно кто-то подставил картонку с самым идеальным рекламным постером по ту сторону стекла. но ещё вчера тут топорщились плотные ряды лип, они цвели мелкими душистыми цветочками. пчёлы смаковали их липкие соки, которые в солнечном свете казались небесной росой. бабушка всегда говорила, что эти пчёлы мечтают о её смерти, сговорились с дедом, чтоб замучать её ночной духотой. она боялась проветривать даже с сеткой.

сейчас ни одной липы не было. я высунулась из окна и увидела внизу деда. орудуя бензопилой, он уничтожал одну липу за другой.

бабушка сладко сопела, солнце шпарило со всей силы, а мне совсем не хотелось спать. я спустилась к деду, и мы стали молча собирать ветки в одну кучу, чтобы к вечеру сжечь. наверное, тогда мы и решили, что ничего родителям не скажем.