Сергей встал и, пошатываясь, шагнул к двери.

Укачало, подумал он, пригнул голову и вышел из вертолёта. Его встречала дочь шамана ― Коти, или «кукушка» на местном языке. Сухая девка с круглым обветренным лицом.

― Соуру найти тень твоя. Вырветь из низнего мира ― тсярства мёртвых. Соуру исселяет.

До посёлка шли пешком. Тундра распласталась перед Сергеем жухлой растительностью, мокрой травой и побитой ранним морозом ягодой. Он нагнулся и собрал рукой, как гребёнкой, чёрные бусинки вместе с листвой. Отправил в рот, ягода брызнула кислой слизью. Язык онемел, живот свело судорогой. Сергей сплюнул, во рту остался привкус сырости и гнили.

Коти рассмеялась, показывая мелкие острые зубы.

Посёлок на две улицы. Двухэтажные бараки. Фельдшерский пункт. На самой окраине жил шаман Соуру, коренастый человек со сплюснутым лицом.

Шаман заговорил с Сергеем, но слова вываливались изо рта бесформенными кусками, как переваренная картошка. Натруженные пальцы ловко нанизывали черепушки мелких птиц и животных на кожаные ленты.

В конце лета Сергей сидел в кабинете врача.

― Четвёртая стадия... Химиотерапия не помогла... Операция нецелесообразна...

Сергей не слушал врача, вспоминал разговор с женой. Оксана увидела передачу о последнем шамане Таймыра. Шаман рассказывал про ритуал камлания, поиск тени, помощь духов. Оксана уговаривала Сергея поехать к шаману. Словно это могло что-то изменить.

Утром Коти отвела Сергея на камлание к подножью гор, за которыми, по преданию, начиналась страна мёртвых. Он вошёл в чум, пахло жжёной шерстью и травой, от дыма щипало глаза.

В центре чума, возле ритуального костра, стоял Соуру в костюме из оленьей кожи с красными и чёрными узорами, оторочкой белого меха и медными пластинами на груди и спине. Голову стягивал украшенный бисером кожаный обруч со множеством свисающих на глаза шнурков. Черепа болтались возле ушей, отбрасывая пляшущие тени.

Соуру держал над огнём бубен. Пламя облизывало руку шамана, разогревало натянутую на бубен оленью кожу.

Шаман ударил в бубен и запел:

Та-ма-а-нэ, та-ма-а-нэ...
Уонь-уонь... гху-у... гху-у...
Хэ-хэй-ха.

Сначала медленно и заунывно, раскачивая себя, усыпляя рассудок, погружаясь в целительный экстаз. Затем мрачно, раскатисто. Голос дрожал, вибрировал, то подпрыгивая до верхушек елей, то проваливаясь в преисподнюю.

Сергей лежал в центре чума и впадал в оцепенение. Удары бубна отзывались острой болью в груди. Из-под оленьих шкур, которыми был устлан пол, выглянула волчица с опалённым загривком, завывая и ухая, поползла через огонь. Сергей увидел жаркую пасть с острыми зубами, с трудом поднял руку, защищая лицо. Волчица взревела, вцепилась зубами в руку и потащила Сергея в сторону гор.

Сергей волочился по земле, сдирая кожу и плоть о камни и кустарники. Немой рот пересох. Вскоре он перестал чувствовать нижнюю часть тела. Левая рука, онемевшая в пасти, казалась лишней, хотелось только одного ― отстегнуть руку. Откатиться и спрятаться в чёрном овраге. Передохнуть. Переждать. И вернуться. Ползком. Домой.

Волчица в три прыжка одолела горы. Вокруг лежал голубой снег.

Сергей чувствовал обжигающий холодный огонь на ступнях. Он заорал раненым зверем, дёрнулся из последних сил. Послышался треск рвущейся ткани.

Сергей упал. Нос, рот, глаза залепило снегом.

Голос Соуру пульсировал в голове. Песнь его то переходила в речитатив, то срывалась на тонкий визг.

Сергей чувствовал гулкий пульс приближающихся шагов. Протёр глаза уцелевшей рукой.

Зверюга смотрела прямо на него. Пальцы свисающей из пасти руки ещё шевелились.

Сергей вдохнул, чтобы закричать, но крик застыл в груди замёрзшим пузырём.

Перед ним, клочьями сбрасывая шерсть, стояла Коти и скалила острые зубы, слишком белые на обветренном лице.

Шаман всё тише стучал в бубен костяной колотушкой, обтянутой клетчатой тканью.

Оксана стояла на крыльце больницы, прижимая к груди рубашку-шотландку. В голове вертелись слова врача: «Упал в моём кабинете... инфаркт... мы сделали всё, что смогли... соболезнуем».

Провожая лето, вдалеке пела кукушка: гху-у, гху-у.