Пальцы мягко ловят тонкий стебель. Надламывается живая струнка, брызжет на кожу густой сок, разливая запах — острый, кислый, туманно-пряный или злогорький, колючий. Листок невесомой бабочкой ложится в ладонь, а оттуда — в карман широкого передника. Материнский кустик напоследок клонится за рукой, как бы прощаясь, и пружинит назад. «Спаси бог!» — шепчет Анна, благодаря и одновременно прося прощение за оторванную часть жизни. Так и ходит она от цветка к цветку, нашёптывая сокровенные слова. Шёпот сливается в монотонный, едва слышный шелест. Кажется, что она говорит с травами на их языке, на котором переговаривается с ними ветер.

Анна — травница из Печерских выселок. Её дом на Безымянной улице вы найдёте без труда. Домов там всего два. В одном — Ивана Безногого семья. Там сроду дым коромыслом: шум, гам, куры квохчут, собаки перебрёхиваются, ребятишки галдят... А напротив, через дорогу — травницы дом. Тишина там всегда. Хозяйки с затемна нет — всё в лугах да в лесу. А больше шуметь некому. Живёт Анна одна.

К тишине травница привычная, а вот к людям — никак. Когда они с мужем из большого по тем меркам Печерского сюда переехали, в выселках было два-три двора. Известно кого в выселки отправляли — пьяницу-буяна, кто всему селу жизни не даёт, да тех, кто Закон Божий не уважает: дитя во чреве губит, колдует против людей или другое чёрное дело творит. Анна, хоть против людей и Бога никогда не шла, сама сюда сбежала.

Кто со свекровью жил, знает, как незавидно невестки бытьё. Всякое лыко в строку. А всё ж не каждый с обжитого места снимется и за пятнадцать вёрст от родного дома уйдёт. Но обидела Анну с мужем свекровь шибко. Так, что ночью, не взяв ни хлеба куска, ни рубахи, молодые ушли на выселки, чуть не к самому берегу Усы.

Много времени прошло с тех пор. Печерские выселки разрослись в пятнадцать коротких смешных улиц. Но дом Анны так и сторонится ото всех, хоть и стоит чуть не в центре. А потому что люди к Анне идут со всего села: ребёнок в кашле заходится, или мать с грудницей огнём горит, или другое что. Анна никому не откажет, но всё молчком. А сама за помощью не ходит: как мужа схоронила, сделалась затворницей.

Хороший травник тот, за кем следа на траве примятого нет. Анна умела проходить сквозь луг ветром. Поклонилась, собрала — «Спаси бог!» — поклонилась, собрала — «Спаси бог!» — поклонилась... и отдёрнула руку, точно обжегшись о крапивный лист. Среди стрел мятлика и густо разросшейся отцветшей уже душицы, будто капельки крови на зелёном покрывале, багряные шишечки. Кровохлёбку Анна никогда не брала, хоть и знала, что может пригодиться, и очень.

«Кровохлёбка! Всю кровь ты из сыночка моего выпила. Высох он с тобой, негодная!» Свекровь не видела другого смысла, кроме как в единственном сыне. И когда он, почти сразу после свадьбы, слёг от неведомой тяжёлой хвори, винила во всём невестку. Молодой, быстрый, могучий как медведь, муж Анны за год сделался тихим стариком, еле способным даже и на бабью работу по дому. Днём Анна кусала сухие губы, чтобы слёзы унялись и не капали в миску со щами, а ночью страстно и помногу плакала, вымаливая для мужа жизни. Бог услышал молитвы, но, как и полагается, на Ему одному ведомый лад: жизнь пришла в молодую семью, но не в чахлую мужскую грудь, а в горячий женский живот.

Анна всякий раз старалась незаметно дотронуться до упругого места под рубахой, приласкать ещё нерождённого, успокоить: я с тобой, я рядом. Свекровь недобро смотрела, но ругаться перестала, молчала. Да и Анна всё больше жалела старую женщину: теперь только поняла, что такое материнская любовь и материнское отчаяние. «Увидит внука, и оттает ледяное сердце», — мечталось Анне по ночам, когда спать нельзя было от гудящих после целого дня по хозяйству ног и от страшного, нехорошего дыхания спящего рядом мужа.

— Выпей-ка чаю, я заварила. Анна, слышишь?

Свекровь никогда до этого не окликала её по имени. Анна отложила из рук толкушку, обтёрла все в щавелевом соке руки и присела к столу.

Вязкий, коричневый отвар крепко схватил горло — травы для настоя не пожалели, но Анна выпила всю щедро наполненную до краёв большую кружку. После чего, уже не таясь, с нежностью положила руку на круглый, как солнце, живот.

«Сынок, всё наладится! Бабушка тебя полюбит».

* * *

Анна возвращается в село вовремя. К ней уже бегут. «Микитка-плотник отходит! Кровь из горла рекой текёт. Помогай, Анна, спасай, милая!»

Анна опускает глаза на карман передника, который топорщится колом на животе. Чего там только нет: жёлтые катышки бессмертника, корешки девясила, зонтики душицы и чабреца, уголки крапивы и круглые солнышки мать-и-мачехи. Но нет там того, что спасло бы плотника-горемыку. Кровохлёбка, известная своим умением останавливать убегающую из тела кровь, так и осталась нетронутой рукой травницы. Не могла Анна взять эту траву, в народе шёпотом называемую выпадошной, и положить в карман своего передника, на свой ставший навеки пустым и мёртвым живот.