Утром четверга послал король-королевица за мной и велел принести ему кусок свежего человеческого сердца на завтрак.

Бел был король-королевица: руки белые, ноги снежные, живот сахарный, ногти лунные. Бел такой белизной, что вовек не запачкается.

Побрела я по городу. Дай, думаю, найду, кого не жалко — о ком мать родная забыла, о ком Бог не плачет.

Вижу — мужчина оборванный, грязный, краснорожий собаку бьёт.

Вот где мне сердце взять!

Зазвучал в ушах утробный смех короля-королевицы.

Нет, жив и в нём Бог, и мать по весне с того света тянется побегами и травами зелёными.

Пошла я домой, на свой одиннадцатый этаж, пешком.

Вошла в прихожую, подошла к зеркалу, выкрутила винты из железной пластины, что скрывала моё сердце. Развязала петельки, на которых висело бедное сердце, моё живое человеческое сердце. Пошла на кухню, положила его в морозилку. Пока оно охлаждалось, я выпила горячего чая, чтобы не замёрзнуть.

Достала из морозилки моё бедное сердце. Постелила на стол простыню, на которой умер от рака желудка мой синеглазый муж, и положила сердце сверху, чтобы ничего не запачкать.

Попробовала отпилить кусочек тонким ножом — сломался кончик ножа, увяз в моём сердце. Тогда я ударила по сердцу молотком для мяса — и треть от сердца откололась. Завернула эту треть в простыню, а остальное вложила себе в грудь, повесила на крючочки, привязала на петельки.

Принесла я кусок сердца королю-королевице, и жадно съел он его.

Облизнулся.

Пятничным днём послала король-королевица за мной и велела принести кусок свежего человеческого сердца ей на обед.

Дай, думаю, того возьму, кто в залог живёт, кому жизнь не мила.

Пошла я по улице, посмотрела: мать коляску толкала, а дитя в ней не малое — немалое, только голову не держит, и руки, как лапки у мёртвой птички, изломанные.

Вот где мне сердце взять!

Заплакал ребёнок надсадным криком младенческим. Обошла мать коляску, заглянула ему в глаза. Почудилось, что танцуют они, почудилось, что бегают по лужам друг за другом.

Нет, не взять мне здесь сердца.

Тогда пошла я домой, сняла винтики со своей грудины, отодвинула железную пластину, и вытащила моё маленькое сердце.

Положила маленькое сердце на противень, в котором моя мама по праздникам запекала утку, даже в тот день, когда её сбила машина. Включила духовку на сто восемьдесят градусов.

Пока пеклось моё сердце, съела мороженое, потому что мне было жарко.

Когда моё сердце покрылось румяной корочкой, я достала его, отрезала треть и завернула в фольгу.

Оставшееся лёгкое сердце остудила, повесила на крючочки и привязала на петельки в моей груди.

Принесла я кусок сердца королю-королевице, и жадно съела она его.

Облизнулась.

Субботним вечером послало за мною король-королевица, велело принести ему на ужин кусок свежего человеческого сердца.

Долго сидела я у Москва-реки, думала, такого найду, кто так счастлив, что умереть хочет, потому что счастье его невыносимо.

Думала, обходила, как тень, родильные дома, церкви и загсы.

Увидела я пару молодожёнов: вынес он её на руках из загса, и все вокруг смеялись радостно, и шампанское открывали.

Вот где мне сердце взять!

Потом пригляделась — отступила: где материнское, там и детское сердце — нет такого закона, чтобы нерождённых сердца воровать.

Вернулась домой. Не разделась, долго сидела в прихожей, напротив зеркала, смотрела на своё лицо, бледное на две трети, на треть — живое.

Потом я залезла на стремянку, достала из самого верхнего шкафа белую коробочку, что одна от моей дочки осталась. Дочки, которая жила на этом свете два дня и тринадцать минут.

Достала одеяльце, в котором хотела её выписывать. И открыла я свою грудь, и сорвала с петель своё сердце. Жалкий обрывочек на петельке остался.

Едва-едва билось крохотное сердце в бескровной ладони моей. Так и завернула в одеяло, так и понесла в чертоги, где жило король-королевица.

С поклоном отдала я одеяльце. Развернуло король-королевица крохотное сердце моё.

Съело.

Ни живая, ни мёртвая стояла я, забывала, как снег падает, как птицы поют. Забывала и думала — к лучшему.

— Открой грудину свою, — сказало мне король-королевица.

Сдвинула я железную пластину и увидела, что бьётся в моей груди живое, целое, трепещущее сердце. Из остаточка выросло.

И сказало король-королевица:

— Уходи теперь и никогда не возвращайся.

И я вышла в субботнюю ночь, в непроглядную ночь-полночь, и стояла я под дождём, без зонта, целых двадцать минут, целых двадцать минут с половиною.

И наступило воскресенье.