Кира смотрела на своё отражение в зеркале и вспоминала слова папы: «Глаза у тебя как у лисички». Глаза — единственное, что Кира в себе принимала и любила, это были их общие с папой глаза. Он лис, она лисичка. Сначала всегда кажется, что они светло-карие, но, если смотреть долго, начинаешь различать жёлтые, синие и зелёные крапинки на радужке. Россыпь драгоценных песчинок внутри каждого глаза удивляла всех, кто обнаруживал эту особенность. Кира не любила внимание, но ей нравилось отвечать на частое: «А в кого у тебя такие глаза?» — «В папу. Я в папу».

Не вся Кира была в папу. Был ещё бабушкин нос — слишком большой, чтобы не втягивать ноздри, — так думала Кира и собирала его распростёртые крылья в напряжённый пучок. Кира терпеть не могла свой нос. Он и без прыщей был отвратителен — мясистый, пористый, как дуршлаг, а когда на него высадился отряд акне, стало совсем невмоготу. Мама записала Киру к косметологу — тот назначил чистку, лечение жидким азотом и дарсонвалем и пообещал, что всё пройдёт, когда Кире будет восемнадцать. Жить с этим носом ещё пять лет? Лучше уж совсем без носа, пусть будут только лисичкины глаза, к чёрту нос. Кира гуляла взглядом по лицу. Лоб, нос и подбородок будто смазали маслом и сейчас зажарят на них по блинчику. Жаль нельзя прятать лицо под водолазку, как она делала с шеей, руками и грудью. Кира перевела взгляд на грудь. Вот здесь у нормально развивающихся девочек трикотаж растягивается в длину и высоту, а у Киры не было окружностей, были только углы. Плечи тянулись к ключице. Кира сутулилась. Попробовала расправить плечи, как учил ортопед из поликлиники — вверх, назад и вниз. Стало неловко, голо, неприятно, и под угрозой собственного взгляда Кира снова приняла привычную для себя позу, сложившись в подкову. Да ты у нас красотка, Кира, — углы, прыщи, мясистый нос и... лисичкины глаза. Кира погасила настольную лампу. Комнату накрыло темнотой.

Три ненавистных стука в дверь — мама всегда стучала трижды: четверть, восьмушка, четверть.

— Скажи спасибо, что стучат.

— Спасибо. Но лучше бы они забыли про эту дверь. Лучше бы она заросла, как мои дырки в ушах. Интересно, заметят они вообще или и так нормально. Нет Киры, нет проблем.

Стук повторился, на этот раз под минорный аккомпанемент маминого голоса.

— Кира, дядя Юра с тётей Наташей пришли. Выйди, поздоровайся.

— У меня живот болит...

— Я захожу, Кира.

Полоса света вонзилась Кире в переносицу.

— Пожалуйста, выйди на десять минут к гостям, они принесли твою любимую «Прагу».

— Я любила «Прагу», когда мне было восемь. Гостей тоже.

— Кира, я тебя прошу, десять минут, и вернёшься в свою кротовую нору. Мы тебя ждём. Шарлотка стынет.

Ещё один выстрел светом, и дверь за мамой закрылась.

Кира села на кровать, нащупала тонкими ступнями всклокоченные тапочки. Уличный фонарный желток медленно и тягуче заполнял комнату, возвращая очертания предметам. На столе, касаясь друг друга гипсовыми покатостями плеч, стояли два бюста: один побольше — Льва Толстого, второй поменьше — Анны Ахматовой. Кира подняла на них лисичкины глаза в крапинку:

— Какого хрена они припёрлись, ну скажите, а? Уже в дверь не влезают, а всё по гостям таскаются. Пожирнее, погуще, я за тобой доем, булочка. Тошнит. Десять минут — это десять вопросов, а ещё это блевотное: «Кирочка, ну как выросла. Барышня, ну барышня, Юр, скажи!» Дядя Юра сказать не сможет, он жрёт уже. «Муууу», — так скажет дядя Юра в знак согласия со своей бурёнкой. И меня вырвет в первый раз. Ну чё там дальше? «Как жаль, Кира, что ты бросила художественную школу. Досадно, что сейчас вы всё бросаете на полпути. Моя Даша тоже говорит, что бросит музыкалку, но я против». Я бы на месте Даши бросила вас. Бедная Даша, но её уже не спасти. В её жилах течёт яд тёти Наташи и холестерин дяди Юры. Смешная шутка, папа бы оценил. Лев Николаевич, вам смешно? Мне вот что-то не до смеха. Выйти на десять вопросов и умереть? Остаться и потом десять дней слушать, как тяжело вздыхает мама или ещё хуже — плачет в туалете или жалуется своим подругам, что она плохая мать и не справляется одна? Охренеть у меня выбор, конечно. Выбора нет, скоро рассвет. Мам, а почему бы не послать их? Ну хоть раз? Неужели не хочется сделать хоть раз то, что хочется? Чё ты вечно перед всеми стелешься? Им же плевать на тебя, сожрут твою шарлотку и не подавятся. Ненавижу.

Кира включила настольную лампу.

— Ну что вы молчите, Лев Николаевич? Если бы к вам пришли и жрали вашу еду и задавали тупые вопросы, вы бы что сделали? Написали бы роман. Аня стихи бы написала. А меня просто вырвет маминой шарлоткой. Лишь бы целоваться не лезли. Тогда точно умру. Или убью, а потом умру. Десять минут, только десять минут, надо поставить таймер.

Три стука.

— Кира, идёшь?

— Иду я.

— Лев Николаевич, Аня, благословите. И пожелайте мне не сдохнуть. Или не убить никого. Чтобы убить дядю Юру, достаточно его булавкой проткнуть. Он лопнет, и всё нажранное разлетится по квартире, теория большого взрыва, зарождение новой вселенной. Хотя ничего нормального из взрыва дяди Юры зародиться не может.

От этой мысли впервые за день Кире стало смешно, каким-то озорным детским весельем.

— Кира, мы ждём.

Кира выругалась и открыла дверь. Лев Николаевич и Аня грустно смотрели, как Киру забирает полоска света. Дверь скрипнула, крякнула и закрылась.

Несколько секунд спустя, словно старинная мелодия с элегантным шорохом и мерцающим треском зазвучал в тишине низкий голос:

— Бедная наша девочка. Опять плакала. Как идёт её глазам краснота и припухлость век. От слёз глаза её меняют цвет, делаются тягучими и сладкими, как гречишный мёд. А в этом янтарном вареве изумруды, сапфиры, яшма, цитрин. Стесняется подростковой сыпи, бедняжка. А ведь прыщики на носу — как красные веснушки, как маячки, как новорождённые божьи коровки, у которых ещё не проявились возрастные чёрные отметины. Прелестная худоба и, как говорил ваш тёзка, фигура истерички. Вся состоит из углов и струн, хочется взять смычок и исполнить на ней, как на скрипке, «Летнюю грозу» Вивальди. Получилось бы славно, думаю. Хорошая девочка, милая, тонкая, должна была родиться княжной. Аристократичная сутулость. Прячет новоявленную грудь, должно быть расстроена, что пышности ей не достаёт, но до чего хороша она именно в этом сдержанном размере. Уверяю вас, Лев Николаевич, маленькая грудь — признак породы и тонкого ума. Люблю её нос, это вам не какая-то пуговица на блузке, он так хорош, что хочется подержаться за него. Ноздри как паруса — то раздуваются от злости, то покоряются неизбежности. Хороша, как хороша наша девочка.

— Аня, я вот что думаю, — лениво растягивая гласные в вокализы, ответил мужской голос. — Шарлотка, поди, тоже хороша вышла.