Наши родители сызмальства почитали нефть.

«Нефть — всему голова, — смущённо переглядываясь, твердили они. — Нефть — наше естество».

«Нефть — наше естество, а родители — это сырьё», — понимающе шептались мы между собой.

Родители вязли друг в друге. Их любовь была безусловна. Изгибаясь, сливаясь, они перемешивались, пока окончательно не растворились друг в друге. Наши родители словно стали единым существом, клейким и тягучим. Горячая материнская вязкость перекрутилась с отцовой упругостью, будто мягкое сдобное тесто. Слияние без остатка поглотило их самость.

Любовь, возведённая в абсолют, страшна, обезличена и ужасно прекрасна. Невыносимая любовь погубила их, сотворив усреднённое нечто. Гомункул, зыбкий и непостоянный. Родители всё глубже увязали друг в друге, не в силах остановиться. Медленно погружались на дно, захлёбываясь в топях болезненной страсти.

Но настал день, когда их любовь поостыла. Угасая, она капризно требовала подпитки. Родители уже не могли существовать друг без друга: они стали массой, единой и неделимой, холодной и липкой. Помощь пришла извне, откуда не ждали: некто посторонний вклинился в их семью, опалив жаром сомнений и зависти. Иступлённые, раненные ревностью, они из последних сил подогрели любовь, чтобы с трудом пересобрать её заново. Этот чрезмерный порыв, это усилие раздавило их, раскатало на пласты, безучастно дрейфующие по течению.

Но пришло время отпустить прошлое. Их искалеченная страсть начала затягиваться, уплотняться, напитываться, набухать, пока на теле их новой любви, наконец, не проступили контуры будущих нас: милых деток, проросших из шрамов родителей. Вобрав частички обоих, мы вызревали рядками в лоне материно-отцовского чрева, неделимо вцепившись друг в дружку: в нас говорили гены родителей. Мы — плоть от их плоти. Убаюкавшись, мы мирно спали на складе сердцевин отчего дома, готовясь появиться на свет. Без устали придавали во сне твёрдость духу, заклинали себя, закаливались и мужали. Ещё не родившись, мы знали: свет жесток.

Нас разбудил ужасающий грохот. Земля разверзлась и эпилептически затряслась. Ощутив толчки, мы не смогли удержаться, расцепили слабые ручки, потеряли родителей. Без предупреждения мы вдруг стали собой. Попадав кто куда, крепко ударились. Толкая друг друга, копошились, беззвучно разевая невинные рты. Мама! Мама! Папа! Нас мотало и колошматило. И с силой швыряло по округлой клетушке, где мы, рано повзрослевшие, заключили наши истощённые души в защитные скорлупки, клубничные панцири.

Почему клубничные? Клубника ведь как просветление. Уроборос. Перерождение.

Наконец, все отличия и шероховатости были сглажены. Наши мокрые от слёз тела согрел сухой плотный воздух. Теперь мы точно, как все. Гладенькая душонка порядочного гражданина.

Жарко, жарко, мама! Терпимо? Терпимо. И хорошо, детки. И хорошо.

Напуганных, нас снова затрясло и заболтало. Как на скотобойне, нас развели по узеньким желобкам. Там не сочилась вонючая кровь — нет, там сочились мы сами. Елозя и плача, падали с горки. Грохались, но не разбивались. Умирали, но оставались в живых. Нас отсчитывали с десяток. Контуберний за контубернием. Ровненькие однояйцевые мертвецы. Мы выкатывались наружу в игрушечных гробиках. У нас так много имён, но суть мы одно и то же. Ехали, покачиваясь, в полной темноте. Куда — никто не знает. Зачем — никто не ведает. Томились, всё чего-то ждали. Чего? Катарсиса. Освобождения.

Раздался треск, и вселенная раскроилась, распотрошилась надвое, придавив невнятной, но страстной молитвой:

— Буиш на джи клучная! Бри дв ка реламе!

«А-а-а!!» — закричали безмолвно мы (ведь мы не умеем кричать).

Нескольких из нас выдернули, утянули. Мы стремительно понеслись в разомкнутые алые щели. Там влажно, мокро, темно. Безучастные судьи и палачи, закостеневшие в своём бездействии, внезапно обрушились стеной — и вот в наших телах уже глубокие раны. Нас швыряло направо-налево, по скользким стенкам, по странно изогнутому дну. Мы стали бесформенным нечто. Мы изломаны, перемолоты, сдавлены этим безразличным строем имени Тридцати двух. Вечно спаянным, слитным: в нас всё ещё сказывались гены родителей.

Сильный толчок. Ускорение. Мучительный свет после глухой сырой тьмы. И вот мы летим (ура! мама, я лётчик!). Больно ударившись об асфальт (нет, это ложь, нам не может быть больно), лежим, свернувшись плевком. Мгновение — и на весь небосвод огромная тень. Оцепенев, мы молча застыли (ах да, мы же не умеем кричать). Тень нависла, приблизилась. Шлёп!

...Растерянные, мы осторожно открыли глаза: вселенная пыталась упорядочить хаос. Мир быстро-быстро менялся, пестрил: вверх-вниз, вверх-вниз. Ноги, собаки, трава, подолы одежд — насыщенный цвет повседневности.

Воскрешение.

Мамуля, мы выжили.

Папуля, мы путешествуем.

Клубника — как странствие. Как пилигримство.

Шёпотом, мы повторяли высвобождающую молитву:

«Будешь? На, держи. Клубничная! Бери две, как в рекламе!»

Настало время повидать мир, мама.

И жизнь продолжается.