Дом узнал меня раньше, чем я его: «Тебя давно не было», — с укором сказал он. За время моего отсутствия крепкое родовое поместье в селе Ксани превратилось в рухлядь.

Я ступила на гранитную дорожку, раскрошившуюся на раскалённой почве, и неуверенно сделала несколько шагов. Гранатовое дерево у входа исчезло — исчезло всё. Лоза агонизировала: переспелый виноград, плотно скрученный липкой паутиной в тёмные коконы, падал сверху и вяз на камнях. Качели у стены. Те самые, крашеные в красный и жёлтый, скрипнули, испугав меня. Я провела рукой по дверной ручке — заперто. Я помнила, как сдвинуть ключ в замке, вниз и влево.

— Рас эдзэбт ик, ха? — окликнул меня старушечий голос.

— Меня зовут Нино Кецховели, — громко сказала я.

— Нино, швило, шен хар? Гамарджоба, Нино, генацвале!

Бабка заплакала и сжала меня в объятиях. Шептала мне в шею и в плечи. Кто это, я не имела никакого понятия. Она объясняла по-грузински, срывая голос и жестикулируя, а я чуть кивала не в такт.

— Зурико? — удалось вставить мне знакомое имя моего дяди в её протяжную песню.

— Ахла мóвлэн, — бабка вскинула руку, пошарила в бездонном кармане и выудила тяжёлую связку ключей: — Щемоди, щемоди!

Мы зашли в пустой дом, и она, расцеловав меня напоследок, вдруг исчезла, оставила меня в месте, где всё неузнаваемо знакомо. Комнаты служили складом для чьих-то вещей: матрас у стены, поломанный велосипед без цепи, несколько деревянных икон. Такие следы оставляют мужчины, которые живут на бегу, спят на диванах и уходят до рассвета. Дом был заброшен, но не покинут.

Я поднялась по лестнице. Пахло старым постельным бельём. Я забыла, что запахи не исчезают. Это смесь крахмала, застоявшегося тепла и розовой воды — бабушка Лиза стирала каждую среду и после этого весь дом ещё несколько дней источал тонкий сладковатый шлейф. На втором этаже всё так же стояло старинное зеркало в узкой резной раме; мы с моей лучшей подругой Ией кривлялись перед ним, как и позже перед любым другим. Когда я взглянула на своё отражение, мне показалось, что оно обращено не внутрь, а наружу.

Остальные комнаты не подкинули мне ни единой вещи, которая бы напомнила о детстве. Я думала, что почувствую себя вновь маленькой, любопытной и раздувающейся от счастья, а я чувствовала себя тридцатичетырёхлетней женщиной в доме, где ей больше нет места. Только на чердаке я нашла коробку: в ней кукла, одетая в самодельное платье, мятая открытка, фотография с двумя обнимающимися девочками. Присмотревшись, я сначала увидела знакомое платьице, а потом уже узнала себя. На обороте подпись: Нино и Тата, но Тату я забыла напрочь.

На дне тетрадь, все листы чистые, только слово «гулгула», написанное мной в пять лет. Мы с Ией так называли состояние безумного страха. Ни в одном языке такого нет, только в нашем. Пожелтевшая бумажка, сложенная вчетверо, с надписью: გახსენი მხოლოდ მაშინ, თუ მოკვდები. Для меня это всё звучало бессмыслицей. Странно, я всё помню и в то же время не помню ничего. Бумажка пахла старостью, я вдохнула и вдруг явственно вспомнила, как Ия берёт фломастер, бормочет под нос. Мои глаза расширяются — я всё понимаю: «Открой, только если умрёшь».

Записка нагрелась в руках, и мир дёрнулся — впервые мне удалось совершить гипнотический прыжок в прошлое самостоятельно. Мой врач говорил, что возрастная регрессия — это не магия. Это момент, когда сознание уступает место памяти. У каждого свой спусковой крючок: одни проваливаются внутрь себя от музыки, другие от ощущений, третьи от запахов, и иногда достаточно просто оказаться в пространстве, которое знает тебя лучше, чем ты сама. Дом, который помнит мой голос, мою походку. Дом, который слишком долго ждал моего возвращения.

Я оказалась в собственной спальне в Ксани в 1996-м. В комнате бабушка Лиза и шестилетняя Ия. За окном душная ночь, сверчки трещат так, будто сговорились. Света нет, всё село погружено во тьму, только свеча на столе. За окном лают собаки, я различаю рык Джульбарса и тонкое тявканье Лэкви. Бабушка дует на огонёк, и он, боясь потухнуть, дрожит. Чувствую, как моё маленькое сердечко колотится так, будто сейчас убежит.

— Было ли то, не было ли... — начинает Лиза, — жила женщина, и были у неё две дочери. Старшая — Ила, крепкая девочка, как камень. Младшую звали Нани, и была она лёгкая, как лепесток.

Лиза квохчет по-грузински, и я понимаю каждое слово.

— Это мы, Нино, — шёпотом говорит Ия. — Она просто испортила имена!

Бабушка подмигнула, и голос её стал ниже:

— Жили эти красивые девочки вместе, ели из одной чаши, спали на одной подушке. Они были неразлучны, как луна и её отражение в воде. Смеялись так, что весь двор дрожал. В ту пору по ночам в селе бродили дэвы — не люди и не звери, с красными глазами и пастью до ушей.

Свеча треснула. Ия вздрогнула, сказала: «Гулгула» — и прижалась ко мне. Бабушка Лиза поправила свечу, и тень её стала длинной и кривой, как штык. Голос стал хриплым, будто из глубины земли:

— Они приходили, когда в доме смеялись дети, потому что детский смех был для них самым сладким мясом. Однажды ночью старшая девочка проснулась оттого, что в комнате пахло серой и мокрым камнем. У кровати стоял дэв, длинный, как тень, и держал её сестру за волосы. Девочка закричала, но мать не проснулась: дэвы умеют делать так, что взрослые спят, пока они воруют малышей. Имя Илы тяжёлое, каменное, не смогли ухватить. А имя Нани было лёгкое, лёгкое... Дэвы ухватили его и утащили прочь. Запомните, девочки, — сказала она и глянула так, будто сквозь стену, туда, где горели далёкие костры. — Когда вокруг война, легче всего украсть имя. Убьют отца — сын забудет, как его звали. Сожгут дом — дочь будет ходить без имени, пока не возьмут её дэвы. Потому я вам сказку рассказываю. Чтобы знали: смех — не игрушка. А дэвы и люди ничем не отличаются.

Утром мать зовёт:

— Нани, иди сюда!

А девочка сидит молча, не оборачивается. Нет у неё имени. С тех пор ходила она за сестрой, как тень. Сидела рядом, спала рядом, а глаза пустые, как две угольные дыры.

Ила прижимает сестру к себе и шепчет:

— Ты моя Нани, ты моя девочка.

А та качает головой:

— Я не Нани. Нет у меня имени.

Говорят, что безымянные дети не взрослеют. Они остаются маленькими, пока их не заберут обратно дэвы.

— Я бы вытащила её, Лиза! Я бы вернула Нино её имя! — прервала сказку Ия и в гневе затопала босыми ногами.

Бабушка кивнула:

— Смелая Ила пошла в горы, искать имя сестры. Она дошла до пещеры, чёрной, как зев. Внутри дэвы пировали: на каменных блюдах лежали детские кости, вместо чаш — черепа, а в углу сидела её сестра. Она хотела взять её за руку, но младшая покачала головой: «Если тронешь меня, сама останешься здесь навсегда». Ила вернулась домой, но навсегда осталась с тенью в сердце.

У меня в глазах защипало от страха, я открыла пересохший рот и жалобно произнесла:

— Что же делать, бэбия? Я теперь навсегда останусь призраком?

— Не знаю, Нино. Каждая девочка сама в ответе за свою судьбу.

Снизу меня окликнул Зурико: «Нино!» Несмотря на то что я опять стала взрослой, я не обернулась.